«Андрей, я ухожу. Так будет лучше».
Записка на холодильнике, прилеплена магнитиком из Сочи. Два слова,
написанные почерком моей Алины, и одна большая неправда. Лучше не будет.
Я стоял посреди кухни в нашем новом доме. Вроде свой дом, мечта! А в
ушах звенит от тишины, только холодильник гудит. На столе стопка
квитанций за ЖКХ лежит, скоро платить. Еще и ипотека эта, 72 тысячи в
месяц, как с куста. Вчера здесь пахло ее блинчиками. А сегодня —
пустотой.
Полгода назад я думал — мы живем как в сказке! Свалили из Москвы,
наконец-то. Я айтишник, работаю из дома. Она дизайнер, тоже на себя.
Дома вечный кавардак, но такой... уютный. То музыка играет, то она со
своим планшетом для рисования возится. Могла приготовить что-то
обалденное, а могла и сказать: «Всё, нет сил, давай пельмени сварим». И
мне нравился этот хаос. Честное слово, нравился.
А потом появился он. Виктор Семенович. Наш сосед справа. Полковник в
отставке. У него не участок, а картинка. Газончик ровный, кустики
пострижены, ни соринки. Его жена, Тамара, как тень по этому участку
ходит, слова от нее не услышишь. И вот этот полковник с первого дня взял
надо мной шефство. Мол, городской, салага, ничего не умеешь.
— Порядок нужен, Андрей. Мужицкая рука, — говорил он через забор. А сам
на нашу веранду смотрит, где Алинка смеется, красками что-то рисует. — А
баба — это уют. Борщи, котлеты. А то на шею сядет, глазом моргнуть не
успеешь. У меня так было... один раз.
Вот это «один раз» он всегда как-то вполголоса говорил. А я, дурак,
слушал. Думал, вот он, настоящий мужик, хозяин. А я что?
И потихоньку эта отрава мне в голову лезла. Я уже на Алину другими
глазами смотреть начал. Почему она новый курс по рисованию купила, а не
шторы? Денег и так впритык! Почему смеется так громко, соседи же слышат.
«Господи, что я несу? — думал я про себя. — Я же ее за этот смех и
полюбил». А в голове уже голос полковника: «Распустил. Не ценит она
тебя. Все потеряешь».
Однажды я у него в гостях был, помогал с чем-то. Гляжу, на полке
фотография стоит. Парень молодой с гитарой, на полковника похож, а
улыбка — точь-в-точь как у моей Алины. Сосед мой взгляд поймал, подошел и
молча фотку к стене повернул.
— Не по уставу стоит, — буркнул. И всё.
А последней каплей стала работа. Алине предложили в Питере проект вести.
На три месяца. Она домой прилетела, как на крыльях.
— Представляешь?! В Питер зовут! Проект вести! Это же такие деньги!
Снимем там квартирку, ты же из дома работаешь, какая разница!
А я на нее смотрю, а самого зло берет.
— Нет, — говорю.
— Что «нет»? — она аж замерла.
— Никуда ты не поедешь, — отрезал я. — Твое место здесь.
— Мое место? Ты серьезно? Мы же всегда мечтали в Питере пожить!
— Это ты мечтала. А я семью должен держать. И дом этот. Хватит уже по
облакам летать.
В тот вечер я пошел к нему. За похвалой, наверное.
— Правильно, — кивнул он. — А теперь пусть твоя с моей Тамарой
пообщается. Она ее научит, что к чему.
Смотрю на следующий день, стоят они у калитки, болтают. Ну, думаю, и
слава богу. Тамара женщина правильная, может, и мою на путь истинный
наставит.
А Тамара в это время смотрела на Алинку и думала: «Господи, как же ты на
Пашку нашего похожа. Такая же живая. Беги, девочка, отсюда. Беги, пока
он и тебя не сломал, как сына родного. И меня».
И Алинка моя меняться начала. От проекта отказалась. Музыку включать
перестала. По дому ходит тихая, улыбка с лица сошла. Стала супы варить,
которые у нее вечно не получались. Дом стал чистый, аж скрипит. И
мертвый. Ну а потом я нашел эту записку на холодильнике.
Нашел я ее через две недели в Питере. Сняла там комнатку, уже на той
самой работе. Смотрит на меня — и не злится даже, а как будто жалеет.
— Дело не в тебе, Андрей, — сказала она мне тогда. — И не во мне. А в
нем. Пока ты не поймешь, почему он такой, пока его из головы не
выкинешь, ничего у нас не будет.
Я вернулся в пустой дом. А вечером ко мне Тамара зашла. Одна.
— Ушла? — спрашивает. Я киваю.
— Я так и знала, — говорит. — Он в ней нашего сына видит. Павла. Он
музыкантом был, такой же светлый, как твоя Алина. А Виктор это блажью
считал. Давил, командовал... пока Пашка просто не уехал. Пятнадцать лет
назад. И ни весточки с тех пор. Вот муж мой и пытается других «спасти»
от своей ошибки. И ломает всем жизнь. Как нам сломал.
Она посмотрела на меня сухими глазами.
— Я от него завтра ухожу. К сестре. Спасибо твоей жене. Она мне
напомнила, что можно просто жить, а не только терпеть.
И тут у меня все в голове и сложилось. Его эти фразы странные.
Фотография эта. Его злость на все живое и веселое.
На следующий день я вещи собирал. Выхожу с последней коробкой, а тут и
он. Увидел меня, машину, и все понял.
— Сбежал? Слабак! — прохрипел он. — Я же тебя спасти хотел!
— Вы не меня спасали, Виктор Семенович, — говорю. — Вы Павла вернуть
пытались.
Он аж отшатнулся. И тут к его дому такси подъезжает. Тамара с чемоданом
выходит. Молча села в машину и уехала. Даже не оглянулась.
И остался полковник один. Посреди своего идеального газона, в своем
идеальном доме. Один-одинешенек.
Мы с Алиной снова вместе. Тяжело, конечно. Дом тот продали. Доверие —
оно не сразу возвращается. Но мы стараемся. А я вот все думаю... если
человек от горя другим «добра» желает, зло от этого меньше становится?