Тамара Павловна всегда знала, как бить по самому больному. Когда она впервые увидела свою вторую внучку, то не стала кричать или устраивать скандал. Она просто дождалась, когда сын Анатолий останется с ней наедине, и ледяным шепотом произнесла фразу, которая разрушила жизнь целой семьи: «Толя, посмотри ей в глаза. Это разве наша порода? У нас в роду таких фиалок отродясь не было. Чужая кровь, говорю тебе». Анатолий, человек правильный до абсурда, для которого репутация была важнее всего, посмотрел. И поверил. Он еще не знал, что подписывает приговор не только своей нежеланной дочери, но и себе, и что через 18 лет судьба выставит ему такой счет, который он не сможет оплатить до конца своих дней.
***
Роддом гудел, как встревоженный улей. За окном лил холодный октябрьский дождь, а в душе у Анны была такая же серая, беспросветная слякоть. Два часа назад она стала мамой во второй раз. Но вместо радости в груди поселился липкий, ледяной страх. Она смотрела на крошечный сверток в казенной пеленке и не могла поверить своим глазам. У новорожденной дочки были глаза цвета фиалки. Не просто голубые или серые, как бывает у младенцев, а глубокого, насыщенного фиолетового оттенка. Ни у кого в их роду, ни с ее стороны, ни со стороны мужа Анатолия, таких глаз не было. Все кареглазые, как на подбор, уже несколько поколений.
Первой это заметила свекровь, Тамара Павловна, женщина властная и острая на язык. Она вошла в палату, как ледокол, расталкивая воздух своим присутствием. Бросила дежурный взгляд на невестку, потом на внучку. Ее лицо, и без того строгое, окаменело.
— Это что еще такое? — прошипела она, наклонившись над кроваткой. — Чья это порода, Аня? У нас в роду таких «фиалок» отродясь не бывало.
Анна почувствовала, как кровь отхлынула от лица.
— Тамара Павловна, да вы что… Это же просто ребенок, может, поменяется еще цвет…
— Не поменяется, — отрезала свекровь. — Видно сразу — чужая кровь. Я своему Толику так и скажу. Пусть знает, какую змею пригрел.
И она ушла, оставив за собой шлейф яда и звенящую тишину. Анна знала: это приговор. Ее муж, Анатолий, был человеком правильным, педантичным до абсурда. Для него «чистота рода» и репутация были превыше всего. Он боготворил их старшую дочь, шестилетнюю Свету — свою точную копию с карими глазами и темными волосами. А теперь…
Анатолий приехал на следующий день. Молча вошел, поставил на тумбочку пакет с кефиром и яблоками. Не поцеловал, даже не посмотрел в глаза. Подошел к кроватке, заглянул. Анна затаила дыхание. Он смотрел долго, несколько минут. Потом так же молча развернулся.
— Назовем Мариной, — бросил он уже у двери. — Имя чужое, как и она сама.
Анна разрыдалась, как только за ним закрылась дверь. Она поняла, что ее счастливая семейная жизнь, которой она так гордилась, закончилась в тот момент, когда ее младшая дочь впервые открыла свои необыкновенные глаза. Дома стало только хуже. Анатолий Марину игнорировал. Он не брал ее на руки, не разговаривал с ней. Если девочка плакала, он раздраженно кричал из другой комнаты: «Аня, уйми свою!» Свекровь, приезжая в гости, демонстративно привозила подарки только для Светы, а на Марину смотрела с нескрываемым презрением.
Света, чувствуя настрой взрослых, быстро усвоила правила игры. Она могла толкнуть сестру, отнять у нее игрушку, и знала, что ей за это ничего не будет. Родители лишь умилялись: «Ох уж эта наша егоза!» А если плакала Марина, Анна шипела на нее: «Тихо ты! Опять отца злишь!»
Анна и сама начала верить, что эта маленькая девочка с фиалковыми глазами — источник всех ее бед. Из-за нее муж стал холодным и чужим, из-за нее в доме поселилось вечное напряжение. Иногда, качая ночью плачущую Марину, она ловила себя на страшной мысли: «Лучше бы тебя не было». И тут же испуганно отгоняла ее, крестилась в темноте, прося у Бога прощения. Но червячок сомнения и нелюбви, посаженный свекровью и мужем, уже пустил глубокие корни в ее сердце. Она смотрела в эти удивительные фиалковые глаза и видела в них не чудо, а свое собственное проклятие.
***
Шли годы. Фиалковые глаза Марины не поменяли свой цвет, став лишь глубже и выразительнее. Но в родной семье они по-прежнему были клеймом. К пятнадцати годам Марина привыкла жить в тени. Она была тихой, незаметной девочкой, которая научилась ходить вдоль стен и говорить только тогда, когда ее спрашивают. Всю любовь, внимание и деньги в семье получала ее старшая сестра, двадцатилетняя Светлана.
Света, окончив школу с тройками, никуда поступать не стала. «Зачем красавице учиться? — говорила свекровь. — Ее задача — удачно выйти замуж». И Света усердно выполняла эту «задачу»: дни напролет пропадала в салонах красоты, фитнес-клубах и кофейнях с подругами. Отец не жалел на нее денег. Новые наряды, дорогая косметика, поездки на море — у Светы было все. Она была капризной, требовательной и совершенно не приспособленной к жизни.
Марина же была ее полной противоположностью. Она отлично училась, выигрывала школьные олимпиады по математике и литературе. Но ее пятерки и грамоты в семье воспринимались как нечто само собой разумеющееся. «Ну, хоть на что-то годится», — цедил сквозь зубы отец. После школы Марина спешила домой, где ее ждала вторая смена: уборка, готовка, помощь с огородом на даче. Света к домашним делам не прикасалась, боясь испортить маникюр.
— Маринка, сгоняй в магазин, — бросала она, не отрываясь от телефона.
— Марина, помой посуду, я устала, — говорила мать.
— Ты опять мешаешься под ногами! — рявкал отец, если она случайно оказывалась у него на пути.
Ее комната, самая маленькая и темная в квартире, больше походила на чулан. Старый продавленный диван, шаткий стол и полка с книгами — вот и вся обстановка. У Светы же была светлая, просторная комната с огромным зеркалом, белой мебелью и гардеробом, который ломился от вещей. Иногда Марина тайком заходила туда, когда сестры не было дома. Она прикасалась к шелковым платьям, вдыхала аромат дорогих духов и чувствовала себя чужой на этом празднике жизни.
Единственной отдушиной для нее было рисование. У нее был талант к дизайну. Она часами могла чертить проекты домов, придумывать интерьеры. Свою мечту — стать архитектором — она держала в глубокой тайне. Знала, что ее амбиции лишь вызовут насмешки. «Куда тебе? — сказал бы отец. — Твое место — на кухне».
Однажды вечером в семье случился очередной скандал. Света требовала у отца денег на новую шубу.
— Папочка, ну пожалуйста! У всех девчонок уже есть, одна я как нищенка хожу!
— Конечно, доченька, купим, — расплылся в улыбке Анатолий. — Завтра же и поедем.
Марина, сидевшая в углу с книгой, не выдержала и тихо сказала:
— Пап, а можно мне тоже… новые сапоги? Мои совсем прохудились.
В комнате повисла тишина. Отец медленно повернул к ней голову. Его взгляд был ледяным.
— Ты что-то сказала?
— Я говорю, сапоги… — пролепетала Марина, уже жалея о своих словах.
— Перебьешься, — отрезал он. — Не заслужила. Ишь, губу раскатала. Сначала научись быть благодарной за то, что тебя кормят и одевают, нахлебницу.
Марина почувствовала, как к горлу подкатил комок. Она молча встала и ушла в свою комнату. Анна, мать, даже не посмотрела в ее сторону. Она была занята тем, что восхищалась каталогом шуб вместе со Светой. Лежа на своем диване и глотая беззвучные слезы, Марина смотрела на свое отражение в темном окне. На нее глядела незнакомая девушка с огромными, полными тоски фиалковыми глазами. И в этот момент она впервые в жизни позволила себе не просто мечтать о другой жизни, а строить план побега.
***
Надежда на побег обрела реальные черты, когда Марина, тайком от семьи, отправила свои работы на областной конкурс молодых дизайнеров. Она не особо верила в успех, это был скорее жест отчаяния. Несколько недель она жила в тревожном ожидании, каждый день проверяя почтовый ящик, пока родители не видели. И однажды, возвращаясь из школы, она нащупала в ящике плотный казенный конверт. Сердце заколотилось. Дрожащими руками она вскрыла его прямо в подъезде. «Сообщаем вам, что ваша работа заняла первое место… Вы получаете грант на бесплатное обучение на архитектурном факультете Санкт-Петербургского государственного университета…»
Марина несколько раз перечитала строки, не веря своим глазам. Санкт-Петербург! Университет! Бесплатно! Это был не просто шанс, это был билет в другую вселенную. Она летела домой на крыльях, впервые за долгое время чувствуя не страх, а пьянящую радость. Она решила, что сегодня же расскажет все родителям. Теперь, с таким весомым аргументом, они не смогут ей отказать.
Она дождалась вечера, когда вся семья была в сборе. Положила письмо на стол перед отцом.
— Папа, мама… Я хочу вам кое-что показать.
Анатолий брезгливо взял конверт, пробежал глазами по тексту. Его лицо не выразило ни радости, ни гордости. Оно стало жестким, как гранит.
— И что это? — холодно спросил он.
— Я… я выиграла конкурс. Грант на обучение в Питере. Я поеду учиться на архитектора.
— Ты никуда не поедешь, — отрезал отец, и его голос не оставлял места для споров.
— Но почему? — выдохнула Марина. — Это же такой шанс! Я буду учиться бесплатно!
— Потому что я так сказал! — рявкнул он, повышая голос. — Нахлебница! Мы тебя растили, кормили, а ты решила сбежать? Кто по дому работать будет? Кто матери помогать станет? А Светику скоро замуж выходить, приданное готовить надо, а не на твои прихоти деньги тратить!
— Но там не нужны деньги, это грант! — почти плача, крикнула Марина.
— Значит, придумала, как по мужикам шляться в большом городе! Не выйдет!
С этими словами он схватил папку с ее рисунками и чертежами, которую она неосторожно оставила на столе. На глазах у ошеломленной Марины он методично, один за другим, разорвал все ее работы — все ее бессонные ночи, все ее мечты. Он рвал их на мелкие кусочки и швырял ей в лицо.
— Вот цена твоим мечтам! — прорычал он. — Твое место здесь! И ты отсюда никуда не денешься!
Светлана смотрела на эту сцену с ехидной ухмылкой. А мать… Анна просто сидела и молчала, опустив глаза в свою тарелку. Она даже не попыталась заступиться. Этот момент — разорванные в клочья рисунки и молчание матери — стал для Марины последней каплей. Вся детская надежда на то, что ее когда-нибудь полюбят, умерла.
Ночью, когда все уснули, она тихо собрала в старый рюкзак самые необходимые вещи. Подошла к двери материнской спальни, прислушалась. Дверь тихо скрипнула. На пороге стояла Анна. В тусклом свете ночника ее лицо казалось измученным и виноватым. Молча она протянула Марине пачку денег, перетянутых резинкой.
— Здесь немного, — прошептала она. — Все, что смогла от Толи спрятать. И вот…
Она вложила в руку дочери сложенный вчетверо листок бумаги.
— Это адрес моей двоюродной тетки в Подольске. Клавдия. Я не видела ее сто лет, не знаю, как она тебя примет… Но это лучше, чем ничего. Беги, дочка. Беги и не оглядывайся.
Марина смотрела на мать, и впервые за много лет в ее душе шевельнулось что-то похожее на жалость. Она увидела не жестокую надзирательницу, а такую же пленницу этого дома, как и она сама. Она молча взяла деньги и адрес, обняла мать — неловко, быстро — и выскользнула за дверь. Она бежала по темным улицам своего города, не оглядываясь, и только на вокзале, уже сидя в плацкартном вагоне поезда, увозившего ее в неизвестность, позволила себе заплакать. Она плакала не о разорванных рисунках, а о разорванной в клочья жизни и о матери, которая нашла в себе силы для этого крошечного акта милосердия, когда это было уже почти не нужно.
***
Подольск встретил Марину хмурым небом и суетой привокзальной площади. Адрес тетки привел ее в старый район с пятиэтажками-хрущевками. Дверь квартиры на четвертом этаже открыла невысокая полная женщина с усталыми, но добрыми глазами.
— Ты Анькина, что ли? — спросила она без удивления, оглядев Марину с ног до головы. — Проходи, чего на пороге стоять.
Тетка Клава оказалась женщиной простой и немногословной. Она работала медсестрой в местной больнице, жила одна в своей скромной двухкомнатной квартире. Выслушав сбивчивый рассказ Марины, она лишь покачала головой.
— Ну, дела… Толька твой всегда с гонором был. Ладно, живи пока у меня. Комната свободная есть. Не хоромы, конечно, но крыша над головой. А там видно будет.
Так для Марины началась новая жизнь. Она была благодарна тетке за приют и старалась быть как можно менее обременительной: сама готовила, убирала всю квартиру, а через две недели устроилась на работу официанткой в небольшое кафе. Шанс поступить в Питер был упущен, но Марина не отчаивалась. Она подала документы на вечернее отделение в местный строительный колледж на специальность «Дизайн городской среды». Днем работала, а вечером бежала на учебу. Она спала по пять-шесть часов, но не чувствовала усталости. Впервые в жизни она была хозяйкой своей судьбы.
В колледже она познакомилась с Вадимом. Он был звездой их курса: высокий, обаятельный, с белозубой улыбкой и копной светлых волос. Он был из обеспеченной семьи, ездил на отцовской машине и всегда был в центре внимания. Марина и не думала, что такой парень обратит на нее внимание. Но он обратил.
— Девушка с фиалковыми глазами, можно с вами познакомиться? — сказал он однажды после лекции, преградив ей дорогу.
Он начал красиво ухаживать. Встречал ее после работы, возил в кино, дарил цветы. Он был первым человеком в ее жизни, который говорил ей комплименты, восхищался ее талантом.
— Марина, у тебя невероятное чувство стиля! — говорил он, рассматривая ее эскизы. — Ты станешь великим архитектором, я уверен.
Марина таяла от этих слов. Она, которую всю жизнь называли «нахлебницей» и «бестолочью», вдруг стала для кого-то талантливой и невероятной. Она влюбилась — отчаянно, безрассудно, как влюбляются только в первый раз. Ей казалось, что судьба наконец-то вознаградила ее за все страдания. Рядом с Вадимом она забыла о своем прошлом, о семье, об унижениях. Она чувствовала себя принцессой из сказки.
Тетка Клава, наблюдая за их романом, лишь качала головой.
— Смотри, Маринка, скользкий он какой-то. Слишком сладкий, аж приторно. Такие обычно не для серьезной жизни.
— Тетя Клава, вы просто его не знаете! Он очень добрый и надежный! — защищала его Марина.
Она не хотела слушать никаких предостережений. Полгода их романа были для нее сплошным счастьем. Вадим познакомил ее со своими друзьями, они проводили вместе все свободное время. Марина уже мысленно примеряла свадебное платье и придумывала имена их будущим детям. Она была уверена, что нашла своего принца и теперь ее жизнь будет похожа на ту самую сказку, о которой она читала в книжках, прячась от криков отца в своем темном чулане. Она еще не знала, что карета вот-вот превратится в тыкву.
***
Первым тревожным звоночком стала утренняя тошнота. Сначала Марина списывала это на усталость и недосып, но когда к этому добавилась задержка, она похолодела. Купленный в аптеке тест показал две четкие полоски. Беременна. Первая реакция — паника. А потом ее накрыла волна радости. Ребенок! Их с Вадимом ребенок! Она представила, как обрадуется Вадим, как они поженятся, как у них будет настоящая, счастливая семья.
Она решила устроить сюрприз. Вечером, когда он приехал за ней после работы, она загадочно улыбалась.
— Поехали ко мне, у меня для тебя новость, — сказала она, усаживаясь в его машину.
Дома у тетки Клавы, к счастью, никого не было. Марина заварила чай, села напротив Вадима, взяла его за руки и, глядя ему в глаза, торжественно произнесла:
— Милый, мы скоро станем родителями.
Она ожидала чего угодно: что он подхватит ее на руки, закружит по комнате, будет смеяться от счастья. Но Вадим замер. Его знаменитая белозубая улыбка сползла с лица.
— Ты… что? — переспросил он, и в его голосе прозвучал лед.
— Я беременна, — повторила Марина, уже не так уверенно. — У нас будет малыш.
Вадим отдернул руки, встал и начал ходить по комнате.
— Ты с ума сошла? Какой ребенок? Мне двадцать один год, тебе девятнадцать! Нам учиться надо, карьеру строить! Я не готов к этому дерьму, к пеленкам, к бессонным ночам!
— Но… мы же любим друг друга, — пролепетала Марина, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Любовь любовью, а дети — это совсем другое, — резко ответил он. — Слушай, это не проблема сейчас. Есть клиники, все сделают быстро и безболезненно. Я дам тебе денег.
Слово «аборт» прозвучало как выстрел. Марина смотрела на него, и не узнавала. Куда делся тот нежный, заботливый парень, который восхищался ей? Перед ней стоял холодный, эгоистичный и совершенно чужой человек.
— Ты предлагаешь мне… убить нашего ребенка? — прошептала она.
— Не драматизируй! — поморщился он. — Это не ребенок, а просто зародыш. Марина, я не буду отцом. Я не хочу. Если ты решишь оставить его, то это будут твои проблемы. На меня не рассчитывай.
Он говорил это спокойно, буднично, словно обсуждал покупку продуктов. У Марины потемнело в глазах. Все ее сказочные замки рухнули в одно мгновение, погребая ее под обломками.
— Уходи, — тихо сказала она.
— Как хочешь, — пожал плечами Вадим. — Подумай хорошо. Мое предложение в силе.
Он ушел. Марина осталась сидеть посреди комнаты, обхватив руками живот. Боль от его слов была во сто крат сильнее, чем от отцовских побоев. Тогда ее предавали те, кто никогда не любил. А сейчас ее предал тот, кого она любила больше жизни.
Вечером вернулась тетка Клава. Увидев заплаканное лицо племянницы, она все поняла без слов.
— Я же говорила тебе, Маринка, — вздохнула она, обнимая девушку. — Ну, ничего, не реви. Прорвемся.
Но Марина знала, что не может оставаться у тетки. Клавдия сама жила от зарплаты до зарплаты, и вешать на нее еще и себя с ребенком было бы верхом эгоизма. Через неделю, собрав свои немногочисленные вещи, она съехала на съемную комнату в старой коммуналке. Она решила: она родит этого ребенка. Этот малыш будет единственным родным существом в ее жизни, которое она будет любить и которое, она надеялась, полюбит ее. Она справится. Она должна справиться.
***
Следующие полтора года стали для Марины испытанием на прочность. Она доучилась в колледже, защитила диплом. Параллельно работала на двух работах: днем уборщицей в офисе, а по ночам мыла полы в супермаркете. Она экономила на всем, откладывая каждую копейку. Весной у нее родился сын. Крепкий, здоровый мальчик с обычными карими глазами. Она назвала его Алексеем, Лёшей. Глядя на его крошечное личико, Марина поняла, что такое настоящее, всепоглощающее счастье. Этот маленький человек был смыслом ее жизни.
Жизнь с младенцем в коммуналке была невыносимой. Соседи-алкоголики постоянно устраивали скандалы, в квартире царила грязь. Марина мечтала о своем уголке, но с ее зарплатой это было невозможно. Раз в месяц она звонила матери. Разговоры были короткими и неловкими. Марина не рассказывала о своих трудностях, а Анна не особо и спрашивала. Но о рождении внука Марина сообщила.
— Внук? — растерянно переспросила Анна. — Лёша… А отец-то где?
— Нет у нас отца, мама. Мы одни.
Этот разговор что-то сдвинул в душе Анны. Всю жизнь она жила в страхе перед мужем, молча снося его тиранию и несправедливость. Но мысль о том, что ее дочь, ее Марина, одна-одинешенька мыкается с младенцем в чужом городе, всколыхнула в ней давно забытое материнское чувство. В тот вечер, когда Анатолий вернулся с работы и начал по обыкновению кричать, что ужин недостаточно горячий, Анна впервые в жизни не смолчала.
— Хватит, Толя, — тихо, но твердо сказала она. — Я устала.
Анатолий опешил.
— Ты что себе позволяешь?
— Я уезжаю. К Марине. Ей нужна помощь. У меня внук родился.
— К этой?! — взревел Анатолий. — К нагулянной?! Никуда ты не поедешь!
— Поеду. И не просто поеду. Дача, которая мне от родителей досталась, — моя. Я ее продаю. И деньги отвезу Марине. Им жить негде.
Анатолий побагровел от ярости. Он замахнулся, но Анна даже не вздрогнула. Она смотрела на него прямо, без страха. И он опустил руку. Что-то в ее взгляде остановило его. Он понял, что прежней покорной и безропотной жены больше нет.
Через две недели Анна приехала к Марине. Она достала из своего кошелька лишь маленький прямоугольник пластика.
— Это тебе, дочка. На квартиру. Прости меня. За все прости.
Марина смотрела на постаревшую, осунувшуюся мать и не могла поверить своим ушам. Они плакали, обнявшись, посреди убогой коммунальной комнаты, и это были слезы прощения и искупления.
На деньги от продажи дачи и небольшие сбережения Марины они смогли купить однокомнатную квартиру на окраине города. Маленькую, в старом доме, но свою. Анна осталась жить с ними. Она взяла на себя все заботы о доме и маленьком Лёше, позволив Марине наконец-то найти работу по специальности. Марину взяли помощником дизайнера в небольшое архитектурное бюро.
Жизнь начала налаживаться. Анна расцвела. Забота о внуке наполнила ее жизнь смыслом. Она баловала Лёшу, читала ему сказки, гуляла с ним часами. Всю ту любовь, которую она не додала своей младшей дочери, она теперь с избытком отдавала внуку. Марина, видя счастливые глаза сына и матери, чувствовала себя по-настоящему умиротворенной. Однажды вечером, когда они пили чай на своей маленькой кухне, Анна задумчиво сказала:
— Знаешь, дочка… А ведь фиалковые глаза — это не проклятие. Это дар. Если бы не они, я бы, наверное, так и прожила всю жизнь слепой дурой.
***
Прошло пять лет. Марина из помощника дизайнера превратилась в ведущего специалиста. Ее ценили за креативность и ответственный подход. Она смогла сделать в их маленькой квартире стильный ремонт, превратив ее в уютное гнездышко. Лёша рос умным и любознательным мальчиком, обожал бабушку и маму. Анна полностью посвятила себя внуку и хозяйству. Она помолодела, в ее глазах появился спокойный, уверенный свет. О муже и старшей дочери она почти не вспоминала. Света пару раз звонила, жаловалась на жизнь: замуж она так и не вышла, отец стал пить и денег давал все меньше. Анна слушала без особого сочувствия.
Личная жизнь Марины стояла на паузе. После предательства Вадима она боялась новых отношений, целиком посвятив себя сыну и работе. Но судьба распорядилась иначе. В бюро, где она работала, пришел новый инженер-конструктор, Дмитрий. Спокойный, немногословный мужчина лет тридцати пяти с добрыми, печальными глазами. Он был вдовцом и один воспитывал шестилетнюю дочь.
Они начали общаться по работе, потом стали вместе обедать. Дмитрий оказался надежным и порядочным человеком. Он не говорил красивых слов и не дарил дорогих подарков, но его забота проявлялась в мелочах: он придерживал ей дверь, предлагал подвезти после работы, приносил ей кофе, когда она засиживалась над проектом. Он с огромной нежностью говорил о своей дочке Анечке.
Однажды в выходной они случайно встретились в парке. Марина была с Лёшей, а Дмитрий — с Аней. Дети быстро нашли общий язык, а Марина и Дмитрий проговорили несколько часов, сидя на скамейке. Он рассказал ей о своей покойной жене, о том, как тяжело ему было остаться одному с маленьким ребенком. А Марина впервые за много лет рассказала кому-то свою историю. Он слушал молча, не перебивая, и в его глазах было столько сочувствия и понимания, что у Марины навернулись слезы.
Они начали встречаться. Это были не бурные, страстные отношения, как с Вадимом, а тихая, теплая и глубокая привязанность двух израненных душ, нашедших друг в друге утешение. Через год Дмитрий сделал ей предложение. Просто, без пафоса, когда они вечером гуляли в парке после ужина.
— Марин, я не представляю уже своей жизни без тебя и Лёши. Выходи за меня.
За несколько дней до Нового года раздался телефонный звонок. Незнакомый номер.
— Марина? — раздался в трубке старческий, дребезжащий голос. — Это я, отец.
Марина молчала, не зная, что сказать.
— Я болею, дочка. Сильно. Врачи говорят, недолго осталось. Света уехала куда-то, мать твоя… я знаю, где она. Можно я… приеду? Хоть на внука поглядеть.
Что-то дрогнуло в душе Марины. Не жалость, нет. Скорее, холодное удовлетворение от того, что справедливость все-таки существует.
— Уже поздно, папа, — спокойно ответила она. — У моего сына есть дедушка. Отец моего мужа. А вас в нашей жизни нет. Прощайте.
И она повесила трубку, не чувствуя ни вины, ни сожаления. Ее прошлое было окончательно похоронено.
Новый год они встречали все вместе в новой, большой трехкомнатной квартире, которую купили, продав жилье Марины и Дмитрия. Елка сверкала огнями. Лёша и Аня, уже считавшие себя братом и сестрой, разбирали подарки. Анна хлопотала на кухне, вынося торт. Дмитрий обнял Марину за плечи и тихо сказал: «Я люблю тебя». Марина посмотрела на свою новую, большую, счастливую семью, и ее глаза, глаза цвета фиалки, сияли от счастья. Она прошла через ад, но нашла свой рай. И она его заслужила.
«Если вам понравилось — подпишитесь. Впереди ещё больше неожиданных историй.»