Император, меж тем, утомившись от суеты и обрушившихся на него и на город несчастий, оставил все дела. Они казались ему ничтожными, как будто во время наводнения понял он бессилье власти. «Той страшной смертельной лени, с которой прежде боролся, предался теперь окончательно; похож был на пловца изнеможенного, уносимого течением к омуту».
Уединился в Царском Селе, вел вслух диалоги с воображаемыми собеседниками, с Валерьяном Голицыным в том числе, пытался оправдаться в том, что не достиг желаемого. А желал только одного – народного благоденствия. В мечтах своих пронимал словом и лаской оппонентов до такой степени, что они в слезах, полные раскаяния, валились к ногам его, обнимали колени и жаждали приложиться к ручке. Он подымал их, утешал и сливался с ними в сладких и горьких объятиях. Сходил помаленьку с ума.
Между тем Валерьян Голицын предавался блаженному безделью и бессмысленному существованию в захолустном малороссийском городке Василькове, разбросанном по холмам и долинам. Приехал вроде по делам общества, а попал в сказку; наступили счастливые беззаботные дни. Благословенная украинская лень, и зной, и нега уходящего лета, и роскошная натура пленили его.
«Белые хатки – в темной зелени вишневых садиков, хатка над хаткою, садик над садиком, и между ними плетни, увитые тыквами. В домиках жили хуторяне, мелкопоместные панки да подпанки. Ели, пили, спали, играли в преферанс по маленькой, спорили о том, какой нюхательный табак лучше, и действительно ли умер Бонапарт или только прикинулся мертвым, чтобы снова напасть на Россию; ходили в церковь, выгоняли водку на вишневых косточках да борова сажали в саж к разговенам. Барышни читали новые романы Жанлис и Радклиф, но старинный «Мальчик у ручья» им больше нравился.
Господа офицеры скучали, пили нежинский шато-марго, за удивительную крепость получивший прозвание «шатай-моргай»; стреляли в жидов солью, таскали их за пейсики; или, сидя под окном, с гитарою в руках напевали что-нибудь чувствительное».
До тайных ли обществ тут? До благоденствия ли народного? Но какой-то противный Матвей Иванович, бывший член Общества, но разуверившийся в революции и в возможности достижения блага народного одними человеческими руками, без помощи Божьей, надоедливо гудит над ухом: «Никакая цель не оправдывает средств: кто дерзает на верное зло для неверного блага, тот злодей».
«Да отвяжись ты от меня, дай послушать Катрусиных песен», – думалось, наверное, князю Валерьяну. Катруся – свежая и стройная как тополь дивчина, хозяйская дочка.
Но так или иначе, было достигнуто взаимопонимание между северянами и южанами – на чем? На том, что надо дать клятву верности перед лицом товарищей, с целованием образа Всех Скорбящих Матери. Верности чему? Каждый клялся чему-то своему. Кто «умереть за свободу», как Бестужев, кто «любить отечество», кто «быть всегда добродетельным», кто «посвятить последний вздох свободе», кто призывал конституцию, кто республику, кто проклинал тирана… Муравьев-Апостол провозгласил: «Да будет един Царь на небеси и на земли – Иисус Христос». Обстановка была самая трогательная и торжественная, многие умылись слезами умиления и восторга. Уклониться от клятвы всякий счел бы позором. На этом и сошлись. Положили начинать действовать немедленно, разрешение противоречий и разногласий отложили «на потом».
Возвращаемся к императору.
Наконец пришло время отправляться в последний путь, «на низ», на берега наших южных морей. Волшебница-дорога, вылечи меня!
«Стояли лучезарные дни осени. Каждый день солнце ясно всходило, ясно катилось по небу и ясно закатывалось, предвещая назавтра такой же безоблачный день. В воздухе – гарь, дымок из овинов, и нежность, и свежесть, как будто весенние. На гумнах – говор людской и стук цепов, а на пустынных полях – тишина, как в доме перед праздником; только журавлей в поднебесье курлыканье, туда же несущихся, куда и он».
Впереди – благословенный Юг!
Чем дальше он ехал, тем легче ему становилось, как будто спадала с души тяжесть, которая давила его все годы.
Вот он добрался до Таганрога. Сам хлопотал, устраивая императрицыны комнаты, открывал ящики с посудою, вынимал фарфор и хрусталь из соломы, расставлял мебель: велит поставить и отойдет посмотрит, хорошо ли, уютно ли; сам гвозди вбивал для зеркал и картин, шторы навешивал.
В ожидании супруги император много гулял верхом и пешком, охотно вступал в беседу с простым людом – солдатами, матросами, крестьянами и даже с теми нищими странниками, что ходят по большим дорогам, на построение церквей собирают. «Особенно один из них понравился ему, и он долго с ним наедине беседовал; бродяга бездомный, безпаспортный, родства не помнящий, по имени Федор Кузьмич».
Супруга председателя таганрогского коммерческого суда, госпожа Мартосова, Ульяна Андреевна, живущая в доме напротив, несмотря на запрет супруга всем домашним из окон выглядывать, была так любопытна, что не могла утерпеть, взбиралась на чердак, и, вооружившись подзорной трубой, через слуховое окно разглядывала, что твориться в императорском доме. Потом уже, по приезде императрицы, венценосные супруги нередко посмеивались, представляя себе почтенную матрону на чердаке с прижатой к глазу подзорной трубой.
И это еще не все. И это еще не конец.
Впереди немногие счастливые дни взаимной любви и доверия, тихих бесед с любимой женщиной, с императрицей, верной, любящей, в уединении, в покое, в Таганроге. Хотел было поговорить о главном, облегчить душу, знал, что она поймет, поддержит. Но опять не решился, отложил.
Впереди несчастливая поездка в Крым: знал, что несчастье стережет его, но поехал – надо! В Крыму заболел. «Ездил верхом в Георгиевский монастырь, в одном сюртуке; днем-то жарко, а ночью в степи ветер холодный – ну вот и продуло».
Вернулся больным в Таганрог, к жене, умирать. Умер.
«Государь иногда делает зло, но всегда желает добра».
Революционеры поняли, что другого такого шанса не представится.