Революция революцией, но и помимо нее в романе происходит множество занимательных событий.
Великолепная картина – ухаживание простодушного императора за верным, претворяющимся больным и немощным, Аракчеевым, хитрованом, мастерски пробегающим дистанцию от истерики непослушания до кроткого раскаяния и целования царской ручки. Затем следует неизбежное примирение, объятия, совместное проливание теплых слез умиления, и мирное чаепитие. Весь сценарий тщательно продуман и успешно реализован. Не прост, не прост Аракчеев. Что ж, должность царского любимца располагает к изобретательности.
Ради «друга любезного» Александр отказался от визита к императрице – знал, что она ждет, а отказался, «…сам заварил чаю, особого, зеленого, аракчеевского, из свежего цибика; перемыл чашки, полотенцем вытер тщательно; налил не жидко, не крепко, а в пору как раз. Колол для прикуски мелкие кусочки сахару: знал все его привычки и прихоти. Ухаживал, потчевал.
– Крендельков анисовых? Любимые твои. Сливочек?
– Сырых не пью, батюшка.
– Вареные. Ефимыч знает: сырых не подаст. Видишь пеночка. Ты с пеночкой любишь?
– Люблю с пеночкой, – вздохнул Аракчеев жалобно и, жалобно дуя губами, сложенными в трубочку, смиренно пил с блюдечка. Государь смотрел на него с умилением, как мать на больного ребенка».
Специально привел это место дословно, чтобы показать красоту эпизода: мастерство налицо, даром что автор символист.
И на сладкое – успокоительная беседа о милых мелочах воинской службы: внедрять ли нового образца щеточку для солдатских усов и дощечку для чищения пуговиц или отложить сии новизны до времени? Сделали пробу: вычищенные на мундире Аракчеева пуговицы заблестели, как жар. Положили: дощечку внедрить в службу немедленно, щеточку пока отложить.
Красота!
А параллельно – дебаты революционеров о судьбах России в чистенькой квартирке Рылеева, с русским антуражем и под русскую закуску. В основном, конечно, детские речи, текущие из детских уст. Все они нам, культурным-образованным (не закипайте, это шутка, всего лишь шутка) читателям, хорошо знакомы. Особенно напирали на конституцию, панацею от всех российских бед. А стоило раскрыть рот немолодому и неглупому инженерному подполковнику Гавриле Степановичу Батенкову – и любо-дорого послушать: «Русский человек – самый рабский и самый вольный человек в мире. Тела в рабстве, а души вольные. …Всякая власть над русским человеком – ему страшилище. …Не правительство правит у нас, а Никола Угодник. …Все, что в России хорошо, – по благодати, а что по закону, – скверно».
Это еще фельдмаршал Миних за сто лет до декабристов, на наши порядки насмотревшись и маленько обрусев, заметил: «Россия управляется напрямую Господом Богом».
Каких только чудес не вытворяла земная власть над Россией-Матушкой, каких только способов не употребляла для улучшения ее существования, а она все жива. Это я от себя добавил.
А это от Екатерины Великой: «Не родился еще тот портной, который сумел бы скроить кафтан для России». И по сей день, кажется, сия мысль актуальности не потеряла.
Население у нас издревле вольнолюбивое и нестрессоустойчивое, подвижное, на подъем легкое, а расстояния такие, что концов не видать – уходи хоть на Дон, хоть на Беломорье, хоть в Заволжье, хоть и вовсе «за Камень»; хоть три года скачи.
А если от начальства можно просто убежать, то и конституции не нужны.
Не осознавал этого Пестель и такую «республику» , такую «угрюмбурчеевщину» нарисовал перед ошеломленными «северянами», что тех дрожь пробрала – открыл он им очи на то, что они затевают: «Всякое различие состояний и званий прекращается; все титулы и самое имя дворянина истребляется; купеческое и мещанское сословия упраздняются; все народности от права отдельных племен отрекаются, и даже имена оных, кроме единого, великороссийского, уничтожаются. По достижении равенства фактического граждане равномерно распределяются по волостям. …Цензура печати строжайшая; тайная полиция со шпионами из людей непорочной добродетели; свобода совести сомнительная: православная церковь объявлялась господствующей, а два миллиона русских и польских евреев изгоняются из России, дабы основать иудейское царство на берегах Малой Азии».
«Да это хуже самодержавия!», – невольно сорвалось у кого-то из слушателей.
Мнением народа, по причине его крайнего невежества (обезьяну немцы выдумали!), природной тупости и политической незрелости, никто не интересовался. Предполагалось, что одним лишь устранением сословий, ликвидацией крепостной зависимости (это под вопросом), наделением прав и представительством в собраниях народ уже будет счастлив.
А о землице он и не вспомнит, что ли? Земля-то по народному праву принадлежит тому, кто ее-матушку обрабатывает.
Продолжение следует.