Но это все пустяки, антураж. Главное – речи сиятельных вольнодумцев, которые щеголяли пылким красноречием перед любопытствующей аудиторией, главным образом перед праздным старичьем и впечатлительным дамским полом.
«Когда князь Козловский (бывший посланник в Сардинии, «за неосновательностью поступков» от службы уволенный, полуполяк, тайный католик и, по слухам, даже иезуит, но в то же время человек вольного образа мыслей) говорил о политике, не только лицо его, но и вся тюленья туша трепетала, как будто искрилась умом. В такие минуты влюблялись в него даже молоденькие женщины».
И что же он нес? Вот, пожалуйста: «Всякий день оскорбляется у нас человечество, правосудие, просвещение – все, что мешает земле превратиться в пустыню или вертеп разбойничий. Когда видишь все мерзости, на каждом шагу в России совершающиеся, хочется бежать за тридевять земель…»
Ему вторил наш знакомец, князь (опять князь!) Валерьян: «Русские помещики-изверги раздают борзых щенят по деревням своим для прокормления грудью крестьянок. Один барин сек восьмилетнюю дворовую девочку до крови, а потом барыня приказывала ей слизывать языком кровь с пола. Не вся ли Россия эта девочка? Княгиня-помещица велела старосте отбирать каждый день по семи дворовых девок и присылать на господский двор; там надевали на них упряжь, впрягали в шарабан; молоденькая княжна садилась на козлы, радом с собой сажала кучера, брала в руки вожжи, хлыст и отправлялась кататься; вернувшись домой, кричала: «Мама, мама! Овса лошадям!» Мама выходила; приносили кульки пряников, конфет, насыпали в колоду и подгоняли девок; они должны были стоять у колоды и есть. Не все ли величье России, ее победоносное шествие – катанье на семерке баб?»
И так далее, и тому подобное. Каждый прогрессист считал своим долгом плюнуть в адрес Матушки России. И не захочешь, а закипит солдатская кровь в жилах.
Но какое же это, на самом деле, пошлое кликушество, какой пустопорожний балаган, какая безответственная болтовня! Заморочили либералы-прогрессисты головы самим себе и целому поколению смольных институток, восемнадцатилетних прапорщиков да подпоручиков. Целый век прошел в этой борьбе прекраснодушия с тупостью. Пока не появилась РСДРП «нового типа» и не положила конец этим детским играм.
Возвращаемся к литературе.
Заболевшая от горячих валерьяновых речей девочка Софья, давно влюбленная в оратора, хрупкая, хорошая, неглупая, хотя наивная и крайне чувствительная, между прочим, любимая и единственная дочь императора, хотя и внебрачная, прижитая с знакомой нам Нарышкиной, угнетенная народными страданиями, не находит себе места, мечется из угла в угол и, наконец, в тоске выглядывает в окошко. И что же она там видит? «Небо мутно-желтое с темно-серыми пятнами. И сыплется оттуда изморозь, не то льдистый дождь, не то мокрый лед. Оттепельный черный, страшный город похож на труп, с которого сорвали саван. И трупным запахом проникает мутно-желтый, удушливо-едкий туман сквозь окно в комнату, сжимает горло, саднит грудь так, что нечем дышать».
Хороша картина! Умеют петербуржцы со вкусом, сочно, отозваться о своей малой родине. У Федора Михайловича, помнится, тоже есть подобные зарисовки.
Щедро, талантливо и компетентно, делится Дмитрий Сергеевич с читателями своим мнением по поводу исторических лиц; да по-другому и быть не может – роман-то исторический. И надо отдать ему должное: каждый портрет если и не совсем достоверен исторически, или, лучше сказать, не совсем совпадает с каноническим образом, но выглядит совершенно как достоверный; психологии и всяких живых черт столько наведено, что поневоле кажется – вот он, настоящий человек, взятый в своем естестве, противоречивый, непоследовательный, то слабый, то волевой, то целеустремленный и даже фанатичный, то малодушный. В зависимости от обстоятельств и собственного настроения.
Вот они:
– внешне как будто уравновешенный, рациональный педант Пестель, неумолимо логичный и последовательный, а внутри него порой такой разум возмущенный закипает, что, кажется, дай ему рычаг в руки, он и саму вселенную набок положит;
– проигравшийся в пух и озлобившийся на весь свет Каховский, добровольно вызвавшийся перебить всю царскую семью, но убивший всего лишь Милорадовича, и то за пределами нашего романа;
– сам Милорадович, пока еще живой, веселый, слуга царю, отец солдатам;
– учтивый, бодрый, даже какой-то по-мещански положительный Рылеев;
– пылкий до неразумия Бестужев, маленький, худенький, рыженький, веснушчатый оратор-завиральщик, приходящий в возбуждение от собственных речей;
– скучный, усталый, болезненный, хитренький, всемогущий Аракчеев: «На меня можно жаловаться только Богу – я друг царя»;
– архимандрит отец Фотий, одуревший от собственного ража и безнаказанности;
– благородный, но слабонервный рыцарь Муравьев-Апостол;
– фанфарон и хвастун Якубович, предусмотрительно включающий задний ход при появлении опасности вблизи собственной персоны, чем-то напоминающий лермонтовского Грушницкого;
– Грибоедов, умный, циничный, злой, беспокойный; и какая смерть, как будто совсем ему «неподходящая»; уточняю для педантов – смерть настигла его после окончания романа, потому и нет в нем о ней ни слова;
– Карамзин, любезный старик, из прошлого века, проникший в нынешний, чувствительный, проливающий слезы над французскими романами, почитатель Аракчеева, отец и судия своим крестьянам: «Буянов, если не уймутся, высечь розгами»;
– шальной Лунин, тот самый, бретер и забияка, остроумец, проказник, католик, агент иезуитов, член Тайного Общества – и все это один человек; официально, как лицо уполномоченное, предлагал Обществу в лице князя Валерьяна содействие «святых отцов ордена Иисуса» в достижении поставленных целей, то есть, в государственном перевороте;
– «северяне», «южане», «славяне», спорщики, благодетели народные;
– а рядом и сам народ: кучера, денщики, слуги, крестьяне, ямщики. Эти всегда где-то в стороне от главного фарватера, по которому течет река повествования, как будто и не ради их блага затевается революция. Одни только замученные муштрой и шпицрутенами солдаты наготове, точат штыки о мостовую.
Продолжение следует.