Сложный и занимательный роман сочинил Дмитрий Сергеевич – браво! И владение ремеслом выказал, и художеством пронял, так что и педанты-«историки», и лирики-«беллетристы» могут быть довольны. А те читатели, что подобно мне умом в первом лагере пребывают, а душой – во втором, и вовсе могут испытать при чтении подзабытое состояние «глубокого удовлетворения», в каковое имел обыкновение впадать во благовремении советский народ, именно после принятия судьбоносных решений очередным Съездом КПСС. Сейчас, правда, мастерство это всеми сторонами «общественного договора» почти полностью утрачено, за исключением, пожалуй, спецов из СМИ (эти держат марку – творческие ребята!). Благословенные гармоничные романтические времена, с безотказным транзитом любви от народа к начальникам и обратно, канули в лету, и, боюсь, безвозвратно: низы ныне все время чего-то хотят, но почти ничего не могут, верхи могут почти все, но ничего не хотят. О горячей любви и речи нет, одно только взаимное уважение и политкорректность. Суховато как-то, пресно. Впрочем, может, и раньше так было?
Возвращаемся к литературе.
Вторично уже, после «Юлиана Отступника», считаю необходимым обратить внимание читателей на добросовестное отношение автора к первоисточникам, что свидетельствует об уважительном его отношении к нам, читателям, и к своему труду. Конечно, дневник императрицы Елизаветы Алексеевны, переписка князя Голицына с Пестелем, императора Александра Первого с Аракчеевым, и другие образчики эпистолярного жанра, явились скорее всего плодами творчества, но они весьма удачно выполняют здесь двоякую роль: с одной стороны позволяют автору заглянуть вместе с нами в сердца и головы своих героев, с другой – создают достоверную атмосферу времени не только через более или менее удачные описания событий, людей и интерьеров, то есть, косвенно, но и прямо, непосредственно, устами самих участников.
Здесь, правда, как мне кажется, автор наделил своих героев прошедшего времени свойствами и нравами (или, как сейчас бы выразились, менталитетом), присущими его современникам. А между тем время создания романа отделено от событий, им охваченных, немалым расстоянием в сто лет без малого. Отсюда возникают некоторые сомнения касательно натуральности душевных переживаний, их глубины и особенностей, коими терзаются все почти без исключения действующие лица, как претендующие на звание главных, так и подле оных обретающиеся. Все эти психологические тонкости носят какой-то вневременной характер. И нам с вами впору придутся.
Вы можете спросить: «А как по-другому?» По-другому вот как – изучить елико возможно всякую переписку, самую бытовую и непритязательную, тех людей, что были современниками и «одноклассниками» действующих в романе лиц, и потом только приступать к творчеству. Тогда достоверность изложения и погружение в эпоху будут гарантированы.
С другой стороны, конечно, автор имеет право наделять своих героев теми качествами, которыми считает нужным – роман ведь пишет, а не исторический труд. Да и архаика в историческом романе уместна, и даже необходима, но – в меру, чтобы не утомлять чрезмерно читателя всякими дондеже, паки и ниже. Можно сказать, что в нашем романе мера соблюдена.
Поймал себя на том, что хожу вокруг да около, а приступить к главному, к самому роману, никак не решаюсь. Сложна тема. И пробелы в знаниях мешают. Чувствую, что надо освежить фактуру. Придется видно дочитать-таки – несколько лет назад начинал, да не дочитал, бросил – работу Соловьева Сергея Михайловича «Император Александр I: политика-дипломатия».
В отношении хронологии роман не так обширен – обнимает своим повествованием два неполных года времени, именно 1824 и 1825, последний лишь до кончины императора в Таганроге. «Всю жизнь провел в дороге и умер в Таганроге». Это не Д. С., это А. С.
Путешествовать император действительно любил и неоднократно заявлял, что лишь в дороге чувствует себя дома. Осторожно могу предположить, что мелькание ландшафтов за окном и общая некая рассеянность и оторванность от надоевших однообразных житейских буден, свойственные путешествиям и путешествующим, позволяли императору позабыться и отвлечься хотя на время от тяжелых дум.
Но по охвату событий и действующих лиц роман огромен. И содержателен. Ничего пустопорожнего, ради лишней строки, все в тему, густо, диалог притерт к диалогу, эпизод к эпизоду, плотно, без зазоров. Посему, если решитесь, то будьте готовы к труду. И в смысле поглощения, и в смысле усвоения. Это вам не Майн Рид с Фенимором Купером – знай себе глотай, здесь придется жевать. Я, например, более пятидесяти страниц за прием не осиливал, потому и читал целую неделю. Впрочем, я, возможно, недооцениваю ваши способности.
В соответствии с названием, главный герой здесь – император Александр Павлович Романов. В первых частях это почетное звание с ним, как будто, оспаривает князь Валерьян Михайлович Голицын, но потом он как-то тушуется и отступает на задний план с тем, чтобы объявиться в самом конце, и мы видим на протяжении многих страниц лишь императора, борющегося со своими демонами, из коих главных два.
Первый – одиннадцатое марта 1801 года, жестокое убиение в этот день отца, императора Павла I; никто из заговорщиков не мог вымарать эту дату из своей памяти, даже умнейший Пален напивался в этот день мертвецки пьян; Александр сам уже перестал понимать, знал он или не знал о предполагаемом покушении, принимал или не принимал участия в заговоре, ибо если знал, но не донес, стало быть и сам заговорщик; так или иначе, но жуткое клеймо «отцеубийца» выжигало ему душу.
Второй – Союз Благоденствия, тайное общество русских «карбонаров» (получивших впоследствии громкое имя декабристов), задумавших, ни много, ни мало, произвести в России революцию и учредить республику; императорская карающая длань никак не могла подняться и опуститься на головы бунтовщиков (списки, и подробнейшие, имелись, спасибо «инициативникам», да и Бенкендорф не дремал); император помнил свою романтическую юность и понимал, что «карбонары» – его дети, и сам он – «карбонар» в душе.
Но в душе, в душе, всего лишь в душе. Двадцать лет минуло с тех пор, как «Негласный комитет» в составе: Чарторыжский, Новосильцев, Кочубей, Строганов и он, государь, дружно и радостно вырабатывал план реформ, долженствующий вывести Россию из ее первобытного состояния. Тут вам и ограничение монархии, и народное представительство, и гласность судов, и свобода совести, и даже свобода печати или, как тогда говорили, тиснения. То есть намерения были самые благие. Или, лучше сказать, самые прогрессивные. Но что-то пошло не так. Наполеон ли отвлек, народ ли не был готов – Бог весть! А, может быть, новые друзья убедили государя повременить. Наполеона повалили, Европу умиротворили, Священный Союз учредили, конституцией Царство Польское наградили (не иначе, как за хлопоты в пользу француза) – вон сколько подвигов совершили! А о народном благе пусть уж потомки похлопочут, надо же и на их долю толику славы оставить.
Продолжение следует.