Аракчеев между тем предложил достойную альтернативу младенческим реформам в виде зрелого нововведения, тех самых «военных поселений», которые более народному русскому духу соответствуют, а Карамзин, писатель и историк, творец «Истории государства российского», компетентно разъяснил императору, что Революция – большое зло для народа; благо, что сам был свидетелем жутких эксцессов, сопровождавших Великую Французскую революцию (поехал во Францию поучиться европейскому гуманизму, культуры с философией поднабраться, да и попал как кур в ощип, ели ноги унес).
Был еще и третий демон, как будто менее свирепый, но неотступный, – неотрегулированные отношения женолюбивого Александра с женой-императрицей. Страдали оба, ибо любили, но выйти на ровную дорогу никак не получалось. В самом конце уже, когда ничто не довлело, – получилось.
На самом деле были и другие. Как вам, например, понравится вот это: несбывшаяся мечта облагодетельствовать Россию? Не уверен, может ли быть у мечты отрыжка, но не могу назвать военные поселения иначе, как отрыжкой прекраснодушной мечты о народном благоденствии. В принципе, наверное, можно; и от хорошего вина иной раз такая икота разберет, что только – ой! Но обо все по порядку.
Революция должна была по замыслу большинства участников сопровождаться уничтожением – поголовным! – членов царской семьи, и последующим учреждением республики, ликвидацией сословий и крепостного права. Справедливости ради следует отметить, что однозначно высказанное Пестелем на общей сходке соображение о необходимости уничтожения всей царской семьи без изъятия вызвало большие споры в Северном обществе. Когда же своей неумолимой и беспощадной логикой Пестель убедил-таки «северян» в необходимости такого шага, неизбежно возник следующий вопрос: а кто это сделает? То есть, кто конкретно перебьет всю семью, включая женщин, детей и старичков? И следующий вопрос: а что скажет по этому поводу народ «безмолствующий»? Не перебьет ли он нас самих? Желающие перебить царское семейство вроде нашлись, а вот последний вопрос повис в воздухе.
Если учреждение республики, ликвидация династии и сословий («…равенство всех и каждого, наибольшее благоденствие наибольшего числа людей, – такова цель устройства гражданского», – провозгласил Пестель) представлялась доморощенным «карбонарам» делом, хотя и не простым, и не очевидным, но, по крайности, весьма понятным, то освобождение крестьян, напротив, рисовалось в каком-то тумане, и вообще здесь далее благих намерений дело не шло – решимости заглянуть вперед и задуматься над вопросом: «Как это сделать и каковы будут последствия?» не хватало. Не в последнюю очередь, как мне думается, и потому, что все почти без исключения члены российских тайных обществ (в романе речь идет о трех: «Северное», «Южное» и «Объединенные Славяне») принадлежали к дворянству и соответственно владели (и произвольно распоряжались!) крепостными; кто имел всего несколько душ в личном пользовании, а кто и несколько тысяч: среди революционеров были весьма состоятельные люди. Замечу, что, чем менее крепостных было за тем или иным революционером, тем более радикальных взглядов он придерживался в этом щекотливом вопросе, и наоборот. Самыми большими радикалами были члены, вовсе не имевшие крепостных.
Полагаю, после победы революции и установления предполагаемой диктатуры (на первом этапе нового государственного строительства Пестелем предполагалась диктатура в самой жесткой, прямо самодержавной, форме – недаром к декабристам с такой симпатией относился дедушка Ленин), вопрос об освобождении крестьян был бы отложен до лучших времен. А как иначе снискать хлеб насущный?
Кстати говоря, действующее законодательство никак не препятствовало освобождению крестьян в частном порядке, по инициативе владельца. Был, помнится, даже выпущен в первые годы царствования Александра I какой-то указ на эту тему, «О вольных землепашцах», что ли. Но, кажется, никто из будущих республиканцев им не воспользовался. Да и из истории Афин и иных античных демократий мы знаем, что республика как-то уживалась прежде с рабовладением. Нет здесь непреодолимых противоречий. Возможно, подспудно эта мысль грела и наших республиканцев – врагов абсолютной монархии и друзей народа.
Вывод: ту власть, которая над нами, следовало устранить, а ту, которая у нас, – оставить. Ничто не ново под луной.
Никак не могу оторваться от политики и перейти к литературе. Осознаю это и признаю свою вину. В свое оправдание замечу лишь, что сам роман таков, что в нем политика и литература перемешаны так, что одну от другой не оторвешь – так и в жизни бывает. Ха-ха! Извините за эту не дюже мудрую сентенцию.
Все! Теперь только литература.
«По средам, в Великом посту, у Нарышкиных давались концерты».
В ту среду, о которой у нас идет речь, играл знаменитый виолончелист-любитель Михаил Вьельгорский (любитель, потому что князь). Концерт являлся абсолютно светским мероприятием, музыка была здесь на вторых ролях. Салон Марьи Антоновны Нарышкиной, урожденной Святополк-Четвертинской, прекрасной польки, любовницы императора (злые языки уверяли, что именно ее усилиям и стараниям обязана Польша своей конституцией), представлял собой копию салона Анны Павловны Шерер. У нас есть возможность сравнить колорит этих мероприятий, понять, изменилось ли в них что-нибудь за двадцать лет, да и, что греха таить, сопоставить литературные таланты авторов. Я для себя в этом отношении вывод сделал, но обнародовать его не буду, чтобы не нажить врагов: среди почитателей беллетристики есть очень ревностные особы, любители побраниться; убедился в этом на собственном опыте.
Самый колоритный персонаж в этом собрании – баснописец Иван Андреевич Крылов. Тут уж автор не пожалел красок и таланта не стал экономить – картина вышла запоминающаяся: мощный старик, обжора, умник, сатирический ум. Пожалуй, единственных из всех участников собрания практический человек, появившийся здесь не в силу суетного желания посплетничать, поумничать или ума набраться, себя показать и на других посмотреть, а с выраженным и осознанным желанием: капитально поужинать.
Вот что еще запомнилось из этого концерта: нЕкто вспомнил, что однажды император застал любвеобильную Марью Антоновну в объятиях своего адъютанта Ожаровского. Последний, возможно, считал секс с Антоновной частью своих служебных обязанностей. «Но она сумела убедить государя, что ничего не было, и он поверил ей больше, чем глазам своим».
Вот, значит, у кого украл этот сюжет Гашек, когда вложил в уста героини одного из бесчисленных рассказов Швейка следующую фразу: «Милый Петр, все что ты видел – неправда!» А увидел «милый Петр», войдя в свою квартиру, ни много, ни мало, как свою любовницу в своей же постели, лежащую нагишом рядом с голым же и совершенно посторонним человеком, швейцаром близлежащей гостиницы.
Любовь императора к полькам, полякам и Польше совершенно необъяснима. Ну, пожалуй, любовь к полькам еще можно как-то понять, но к полякам и Польше – тут уж извините!
Продолжение следует.