Главное! – перед вами, любезные читатели, исключительно добросовестный труд, в котором в самой разумной пропорции смешаны философия, история и беллетристика. Если кого-то пугает философия – не бойтесь; Дмитрий Сергеевич, на наше счастье, не Кант и не Гегель, здесь она дана в самой приемлемой, литературной форме, в виде известных нам в принципе по произведениям наших же соотечественников «вечных» вопросов, из которых здесь главный – вопрос о вере. Различия можно усмотреть лишь в глубине философской мысли и в силе литературного дарования того или иного автора. Но, как известно, глубина мысли и сила дарования не имеют количественного измерения (в особенности последнее), и, соответственно, не могут быть оценены объективно, что дает право нам, читателям, определять место этому роману на своей книжной полке, исходя из собственных вкусов, пристрастий и соображений.
Итак, смешав в своем творении разные ингредиенты, автор попытался угодить и «философам», и «историкам», и нам, «литераторам».
Мое мнение: историкам он угодил однозначно (для того, чтобы понять, сколько им «перелопачено» исторических трудов, и, соответственно, оценить, насколько добросовестно и щепетильно отнесся автор к своему труду, достаточно ознакомиться со списком комментариев на 18-ти страницах – для кого-то это знакомство может заменить сами первоисточники); поклонникам изящного стиля и хорошего слога, то есть, литературной формы, – угодил, пожалуй, тоже; что до философского наполнения, то я, профан в этой науке, был, тем не менее, вполне удовлетворен силой чувств, выказанных автором, и, так скажем, глубиной проникновения во внутренний мир своих героев, главным образом, самого Юлиана и его несостоявшейся подруги, Арсинои; в их мир, наполненный размышлениями, переживаниями, мучительными сомнениями, восторженной верой и циничным неверием, колебаниями от язычества к христианству, и от христианства, транзитом через зороастризм или еще что-то в этом роде, обратно – к язычеству.
По Мережковскому, такие колебания, как неизбежное следствие глубоких размышлений и чувствований, – удел сильных, недюжинных, мыслящих личностей. На чьей стороне он сам, достоверно из текста установить не удалось. Отделался намеками. Уж не в Абсолютный ли Разум ли он верит? Не случайно же в самом конце повествования, в качестве маяка для своих уцелевших героев, он упомянул Возрождение – синоним Разума, Света и Освобождения. Венцом коего явилась, между прочим, Великая Французская революция, рожденная именно Разумом и Светом (вспомним философов-просветителей Дидро, Монтескье, Руссо, Вольтера и прочих энциклопедистов), и освободившая французов от всяких вредных условностей и предрассудков, да заодно уж и от веры, милосердия, сострадания.
Для применения своих творческих способностей и реализации накопленных знаний и идей Дмитрий Сергеевич выбрал весьма непростую эпоху, классическое «время перемен»: четвертый век, на который пришлось окончание многовековой, трагической, жертвенной, кровопролитной борьбы христианского мученичества, некогда без упрека жертвенного, крепкого, свежего и молодого, а ныне, по Мережковскому, утратившего в значительной мере обаяние и прелесть новизны, которые почти исчезли под гнетем нового догматизма, начетничества, растратились на борьбу с разнообразными ересями и ересиархами, но еще вполне живого и деятельного, – с язычеством, состарившимся, омертвевшим, разложившимся, подающим признаки жизни лишь благодаря угасающей силе инерции, позабывшим о своих подвигах, героях и богах, о своей культуре, о своей мощной энергии, сопровождавшей некогда каждое большое отчаянное начинание, о своем великом законотворчестве, о своем знаменитом кровавом прошлом; с язычеством, живущем ныне лишь смутными мечтами и смутными воспоминаниями – о чем? лишь о каких-то тенях прошлого, колеблющихся на краешке сознания дряхлого жреца обветшавшего храма.
Такая сложная тема требует от покусившегося на нее автора колоссального трудолюбия и полной самоотдачи; умалчиваем уже о таланте, необходимом для придания должной увлекательности сухим фактам, извлеченным из первоисточников. Если осилите роман, сможете сделать выводы, удался ли ему этот подвиг или нет. Я держусь того мнения, что скорее – да, чем – нет. Многовато только на мой взгляд «символистских» вкраплений, произнесенных «с придыханием», с выраженным желанием поглубже да почувствительней подобраться к душе читателя.
«Смерть богов. Юлиан Отступник» – последний взрыв языческого возмущения против христианского вселенского потопа, затопившего империю, «бессмысленный и беспощадный», обреченный, но прекрасный гибельным обаянием своего вождя – Юлиана. Прошу простить мне эту маленькую стилизацию под авторский стиль. Ха-ха, я тоже так могу!
Для справки. Юлиан Отступник – племянник Константина Великого, первого римского императора, принявшего христианство и сделавшего христианство господствующей (хотел было написать – государственной, но усомнился: так ли? если специалисты поправят, буду признателен) религией Римской империи. Если верить Мережковскому, то Константин совершил этот поворот не только из «идейных» соображений, но и с целью получить прощение личных грехов и успокоить таким образом свою нечистую совесть, омраченную множеством гадких преступлений.
Между прочим, если исходить из колоритных сцен жизни империи, которыми насыщены страницы романа, то становится ясно, что в ней, в этой империи, в жизни ее верхов и низов, мало что изменилось после принятия христианства.
Продолжение справки. Прославившись в сражениях с германцами и завоевав авторитет среди солдат (в эпоху Флавиев, начиная с Веспасиана, последнее обстоятельство стало желательным, а иногда и необходимым, условием для восшествия претендента на императорский трон), и благополучно пережив правление коварного византийца Констанция, сына Константина Великого, Юлиан сам стал императором.
Юлиан и его старший брат Галл воспитывались в христианстве, точнее, в арианстве, но то ли наставник в катехизисе монах Евтропий, «арианский пресвитер, с руками мокрыми, холодными и костлявыми, с уныло-светлыми, лягушечьими глазами, сгорбленный и высокий как шест, худой как щепка», не обладал педагогическим талантом, то ли природное язычество слишком глубоко укоренилось в мальчишечьих сердцах (впрочем, Галл, кажется, вовсе не интересовался спасением своей юной души и прочими отвлеченными вопросами, предпочитая делить свои досуги между пирами и развлечениями), то ли преподаватель классической литературы и поэзии, язычник, «евнух с морщинистым, желтым и одутловатым лицом, похожий на старую бабу Мардоний», сумел подобрать ключик к Юлианову сердечку, вооружившись Гомером и Платоном…
Так или иначе, но приключения Одиссея, хитрости Пенелопы, подвиги Ахилла, трогательное прощание Андромахи с Гектором, и прочие классические сюжеты и сцены затмевали в его сознании суховатые описания деяний Павла и его спутников. «Сердце Юлиана щемила сладкая боль, тоска по Элладе – родине богов, родине всех, кто любит красоту». Поэтому от «Посланий Апостола Павла» оставалось лишь заглавие на переплете чтобы удовлетворить въедливого Евтропия, а под переплетом скрывались Гомер или Платон.
Нагая Афродита, изваянная из белоснежного мрамора, прелестная и невинная, стоящая посреди языческого храма, словно сейчас шагнувшая из пены морской, с легкой улыбкой смотрящая на небо и море, удивляясь прелести мира, нежнее и настойчивее касалась сердца юного христианина чем темные иконописные лики апостолов и святых.
Но и образ Пастыря Доброго, босоногого юноши, простого, радостного, смиренного, кроткого, несущего на плечах заблудшую и найденную овцу – душу грешника, с таинственным вопросом смотрящего на Юлиана, волновал и трогал его. «И сердце мальчика сжималось не от благоговения, а от ужаса пред этой тайной, которую во всю жизнь не суждено ему было разгадать».
Продолжение следует.