…когда он пишет от души (а по-моему – от подсознательного идеала) и когда он пишет как исполнение замысла! Я имею в виду Шорохова. Во втором случае – один писательский ляп на другом и третьим погоняет. Такова часть одноименной книги «Бранная слава» (2023). Вся книга, оказывается, из рассказов и несколько стихов в конце. Большинство рассказов – отличны, так как проистекают из подсознательного идеала. Он (пока) один и тот же – философское ницшеанство. Им я называю наикрайнее разочарование во всём Этом мире и бегство из него в принципиально недостижимое метафизическое иномирие, в Вечность, если одни словом. Где нет смерти – если тремя.
Если правда, что в литературе слиты два искусства: вымысла и слова, то в рассказе ««Младенца Георгия…»» пронзительны оба. – Надо же – придумать рассказ от имени нерождённого младенца… А вот слова, от которых душа заходится – образ Вечности?
«…Маму он любил. Разумеется, он не мог об этом рассказать, даже подумать об этом не умел, но любил ее, как прибрежная галька любит море – без него она сразу же тускнеет, высыхает, развеивается песком. Поэтому даже бурное и яростное, штормовое, оно для нее дорого и необходимо».
Не знаю, кто как, а у меня от этих слов слёзы наворачиваются.
Образ Вечности имеет такое свойство. Тут сталкиваются основание образа (миллионолетняя игра моря с прибрежной галькой; про превращение её в результате этого в песок почему-то не вспоминается) с образом одинаковости (отсутствия смерти). И испытываешь какое-то тягучее счастье достижимости идеала – метафизического иномирия. Который сознанию Шорохова не дан.
А дана его сознанию ненависть к Этому миру. Даже с его христианством. Церковь опозорилась в глазах Нинки, когда любивший его Валя, нацелившись быть священником, от неё отказался, т.к. «женою священника может стать только девушка», а посоветовал пойти в церковь, поставить свечку, записочку об упокоении… И та пошла и так сделала, и лишилась чувств (от открывшегося кровотечения)… А когда пришла в себя в больнице, то выручила её мать, очень горько плакавшая. Отчего Нинка уснула и увидела такой сон:
«Ей приснилось, что это не мать, а она в голос и неутешно рыдает, стоя на коленях перед Валей… отцом Валентином. А он сидит на скамейке и, ласково улыбаясь, гладит ее голову, повязанную черным платком. И странное дело – плакала она горько-горько, а ей становилось все легче и легче…».
Это ли не издевательство над церковью и религией? Потому что целит физиология: изольёшь горе в слезах – и нет его. Причина – следствие. Низменно так. И за то – гадко. А особенно гадка возвышенность: церковь и религия, примазавшиеся к этой низменности.
Таким позором рассказ и кончается.
Вообще больно читать про эти вещие страхи младенца в утробе. Настолько страшен Этот мир, так в себя его и не впустивший.
8 сентября 2025 г.
