Позвонила женщина с голосом, который обычно всё выдерживает: «Пётр, у нас кот успокаивается только под радио. И только на одной частоте. Сто три целых четыре». Я спросил: «Если поставить сто три целых пять — кот взрывается?» Она сказала: «Он на сто три целых пять начинает ходить по стенам». Я, честно, не хотел верить в магию. Но цифры меня смешат, особенно когда на конце .4, как недовес счастья на весах. Сказал: «Иду», потому что ничего не стоит так дёшево, как скепсис по телефону, и ничего не обходится так дорого, как визит к людям с котом и приёмником «Океан-209».
Дверь открыла Маша — та самая, которая умеет держать дом в одной руке и не ронять ни солонку, ни чувства. За ней — Илья, с видом человека, который три дня включал всё подряд: лаванду, Баха, «морской прибой три часа без рекламы», и проиграл старому советскому радиоприёмнику с облупленными кнопками «Дальний/Ближний». Кот — серый, с подбородком политика и хвостом, которому давно пора присудить звание «шлагбаум». Зовут его Вольт. Вольт в этот момент сидел на подоконнике, как солдат, и следил, чтобы никто не тронул ручку настройки.
— Смотрите, — сказала Маша и осторожно повернула регулятор на ноль целых одну «рисочку» вправо. Вольт мгновенно поднял уши, хвост стал тросом, он слез, пошёл, как по минному полю, к радиоприёмнику, положил лапу на корпус и замер. «Верни», — сказал его взгляд. Маша вернула на «103.4». Кот выдохнул и превратился в тёплую тряпку. Я не фанат мистика, но такие зрелища убеждают лучше, чем пять абзацев про поведенческую неврологию.
В комнате пахло пылью с антресолей и чем-то сладким из духовки. Радио стояло на комоде, обмотанном кружевной салфеткой, будто оно маленький пирог. На стене над комодом висели наушники ушами вниз — как два дублёра, которых никогда не позовут. Из радио лился ровный мужской баритон: новости, пробки, «встречаемся после короткой паузы», потом чья-то спокойная реклама, в которой никто не кричит про скидки, а просто обещают, что кухня — это кухня. В промежутках — лёгкое «шшш», как будто кто-то расчесывает гребнем дождь. И на этом фоне Вольт до невероятного становился человеком: переставал мерить кухню шагами, не подпрыгивал на «динь» домофона, не баговал на скрип живых полов.
— Мы перепробовали всё, — сказал Илья с обиженной гордостью. — Видео «кошачье мурлыканье 10 часов», колыбельные, шум пылесоса, белый шум, розовый шум, даже наш сосед снизу включал свой баян. Ничего. Только «сто три целых четыре». И только на этом радио. На новом цифровом радио — нет. С телефона — нет. С ноутбука — нет. Только вот этот старик.
— Как давно? — спрашиваю.
— Со дня, как сосед сверху начал ремонт, — Маша вздохнула. — И когда в доме починили лифт. Он теперь писк издаёт, как мышь в мегафоне. Кот раньше был кошкой, если понимаете, — спал там, где тепло. Теперь он — тревожный чемодан на ножках. Только радио — и всё. Как будто кто-то положил на него невидимый плед.
Я сел у комода, провёл пальцем по корпусу. Он мурашил тёплым пластиком. Радио — как старый автобус: потрогай — и поедет. Прижал ухо к решётке — там жил целый курятник звуков: баритон, «шшш», какой-то низкий гул на фоне, возможно, от трансформатора подъездного освещения, и ещё крохотный «дзынь», который иногда прячется в комнате и выскакивает только на этой частоте. Кошачьему мозгу такое подают как «мир работает, работайте и вы». Главное, нет резких хлопков. Программу сжали в нежное, как пастила, бесконечное «говорят хорошие дяди, мама близко, спи».
— Давайте смотреть, что тут за священная геометрия, — сказал я и, не трогая ручку, сдвинул само радио на два сантиметра ближе к стене. Вольт поднял голову. Дальше мы двигали ещё на сантиметр — кот шевелил ухом. Ещё сантиметр — встал. Я вернул назад — он лег. Прекрасно. Тут, помимо частоты, работает место. Радио стоит на комоде, который передаёт вибрацию на стену, а стена — на батарею. Батарея гудит ровным 100–120 Гц, как большой кот, если прислониться ухом. Это тот самый диапазон, где кошки мурчат и мир становится мягче. Поднесли радио к окну — «шшш» стало громче и с дырками, Вольт покосился: «Не балуйся». Вернули — мир сгладился. Значит, 103.4 — не магия. Это добранный коктейль фонового гула, человеческой речи и старого корпуса, который всё это чуть-чуть округляет.
Тут в дверях нарисовалась Тётя Лида — да, у нас вселенная замкнутая. Если в квартире начинает работать радио, Лида приходит на «прослушивание». Она посмотрела на кота, на радио, на нас, сказала: «У меня муж тоже только под сто сорок давлением успокаивается», и ушла, предварительно заметив, чтобы «не трогали стрелку, там звезда Полярная». Люди всегда дают вещам звания, когда вещи вдруг работают лучше, чем люди.
— А почему не новый приёмник? — спросил Илья. — Мы купили с дисплеем. Там цифры точные.
— Потому что там нет вашего «шшш». И нет вашего «гуд». Новый радио упростило вам жизнь и лишило кота скатерти для нервов. Ему нужна не тишина. Ему нужна ровность и занавес. Там, где тишина, слышно каждую глупость мира: как соседи роняют кастрюлю, как лифт говорит «динь», как курьер под ночами звонит во все квартиры. А здесь — голоса и мягкая труха шума. Это как фонтан во дворе, который спасает от слов. Он не про воду. Он про «не слышу лишнего».
Мы решили покрутить шкалу. Нет, не как в кино, где у героя рука тянется к красной кнопке. Аккуратно. На «103.3» кот сделал вид, что понимает, но обижается: «Ребята, вы чего?» На «103.5» — вздохнул с упрёком. На «103.4» — выдохнул и превратился в мягкую скрипку. Я практически видел, как у него по позвоночнику пробежал поезд с постельным бельём. Маша тихо рассмеялась: «Он как тёща на своём кресле — сантиметр влево, и человек уже чужой». Илья предложил поставить отметку на ручке. Мы нашли красный лак для ногтей, и Маша аккуратно мазнула точку на ребристой крутилке — «на случай конца света и гостей».
Пока мы играли в «миллиметр туда — миллиметр сюда», я слушал комнату. За стеной кто-то разогревал в микроволновке суп (дрожащий писк на пару килогерц), в подъезде кто-то открывал домофон (косой «пик»), на улице кто-то тревожно сигналил (машина из тех, что разговаривает как пластиковый петух). И всё это пряталось под мужским баритоном радиоведущего, который рассказывал про пробки, как про семейные отношения: «Северо-Восточная хорда стоит крепко, но к обеду отпустит». Я понимаю кота. Под такие новости и сам бы перестал прыгать на каждый скрип.
— Он ещё под погоду успокаивается, — заметила Маша. — Когда там женщина шепчет «влажность шестьдесят процентов».
— Женщины, которые шепчут «влажность», вообще спасают мир, — сказал я. — Особенно под сто три целых четыре.
Мы попробовали переставить радио ниже — на табурет к батарее. Тепло поднялось вверх, звук стал гуще — кот даже не поднял голову. Перенесли на кухню — кот встал и поплёлся за нами, как человек, у которого отняли сериал на самой важной минуте. Выяснилось, что кухня — не его «сцена»: слишком много отражений, к плитке липнут звонкие. Вернули в комнату — да, тут у него дом. И ещё одна деталь всплыла: когда радио включено тихо, Илья с Машей говорят тоже тихо. Они подстраиваются под эфир. Не наорав в комнате — уже подложили кошке ковёр.
В какой-то момент пришёл курьер. Звонок у них злится — «тринь» в тональности «почему вы мне не открываете». Вольт вздрогнул, посмотрел на радио, сделал «мрр», положил морду обратно. Курьер оставил коробку и, уходя, сказал: «Люблю ваш канал, но можно погромче? В лифте плохо ловит». Я чуть не попросил у него подписаться на кота. Он и так подписан — просто не знает.
Пока чай, кофе, «у вас сахар где», я спросил про ремонт. Они показали на потолок: наверху бурит и кивает дрель, как родственник на застолье — громко и бессмысленно. И ещё про лифт: он теперь не просто едет, он сообщает об этом звуком. У каждого дома свой подиум идиотских новаций. У этого — говорящий лифт. Коты — как мы, только честнее: они не могут сделать вид, что не слышат. Они слышат и тратят жизнь на реакцию. Радио на 103.4 — это как занавески на уши. Не заглушают, а фильтруют.
— А если уехать на дачу? — спросила Маша. — Там тишина как кирпич.
— Возьмите радио. Или мужа, — говорю, — главное, чтобы кто-то ровно говорил.
— Муж ровно не умеет, — шепнула она. Илья кивнул, потому что обижаться — тоже шум.
Мы сделали несколько домашних фокусов. Перевязали провод радио в свободную петлю, чтобы он не передавал лишние вибрации на стол; подложили под корпус старую тканевую салфетку; поставили рядом увлажнитель на минимальный режим — он дал фон «вода где-то там, не здесь», и это тоже сработало. Вольт вытянулся и стал длинным, как февраль. Я почувствовал, как у комнаты выровнялось давление. В такие минуты люди шепчут «спасибо, Бог», а я думаю «спасибо, физика». Мы одинаково неловкие.
Соседка снизу, кстати, в этот день написала в чат: «У кого-то уже третий час сообщает радио, что хордá стоит. Давайте без хорд». И туда же прилетело: «Марина, оставьте, у Маши и Ильи кот нервный, радио ему как валерьянка, а вам всё равно всё стоит — и хорда, и жизнь». Я люблю наш дом: он ругается смешно и справедливо. Лида потом на лавке сказала: «Скажи им про "тише делай, дольше проживёшь"». Я сказал. Они сделали.
За неделю у нас сложился ритуал. Утром — «103.4» тихо, почти на дыхании, в комнате работает кофеварка, у неё мотор тихий и ровный — кот живёт. Днём — радио в комнате, а в кухне тишина, чтобы не лезли звенящие. Вечером — радио на табурет к батарее, свет приглушённый, кот превращается в шар у батареи, а люди говорят тихо. Раз в сутки Илья обязательно проверяет «а если на .3» — кот поднимает глаз без уважения, и жизнь возвращается на .4. Маша смеётся и говорит: «Мы как секта: наш храм — комод, наш бог — баритон».
Я, конечно, не выдержал и приволок им на флешке то, что сам давно использую для непонятных животных и понятных людей: два часа ровной болтовни людского голоса на частоте, где все согласны, с шумом дороги с очень-очень далека и без «кто-то хлопнул дверью». Мы включили на колонке. Вольт сказал: «Ничего себе попытка», лег, но не распластался. У колонок слишком чистый край, звуку там нечего цепляться. Старое радио цепляет за шероховатости мира. Оно обнимает. Колонка — показывает. И я как бы впервые ясно увидел, зачем коту «старое»: старое делает из звука плед. Новое — плакат. А под плакатом мёрзнут.
Мы заодно решили посмотреть, нельзя ли сделать радиозависимость менее буквальной. Поставили таймер: радио включается перед подъёмом соседской дрели, выключается, когда дрель ложится спать. В остальное время — игра на нос: «найди корм» в ковре, а-ля «шшш» из увлажнителя, один бархатный плед на комоде для «положить лоб», чтобы радио можно было иногда выключать совсем. Вольт оказался человеком с гибкой психикой: если у тебя есть расписание, ты не требуешь чуда. Он даже однажды сам пришёл к комоду, ткнулся носом в ручку и посмотрел на Машу — не «включи», а «у нас по плану озеро». Она включила.
Самое смешное случилось через пару недель, когда пришёл мастер менять домофон — обещали «теперь будет мягкий звук, еле-еле слышно». Мы сидели на кухне, радио мурлыкало в комнате, кот растёкся под батареей. Мастер шуршал на лестнице, медно пыхтел, и вдруг — «динь» новый, мягкий, как ватный шарик. И тишина. Вольт поднял голову, прислушался, сделал «мр», снова опустил её. Илья с Машей переглянулись: «А вдруг…» Я сказал: «Не трогаем». Они не тронули. Через день были ремонт сверху и бегущие дети снизу, и я понял, что «динь» нам никто никогда не чинит как надо, зато у нас есть 103.4 и плед из звука, и это надёжней.
Один вечер был особенно красивый. Мы сидели втроём, радио рассказывало, что снегопад не отменяет любви, ведущий делал паузы, как будто резал хлеб, и кот дышал в такт. Илья сказал: «Я, кажется, понимаю, почему. Он же мурчит на этой частоте — прям почти. И человеческий баритон туда попадает. Он уверен, что кто-то рядом мурчит за него». Маша кивнула: «Ну так мурчи ты». Илья попробовал — получилась борона. Вольт посмотрел: «Уважаю попытку». И я в первый раз за день смеялся в полный голос — как дураки смеются от простых вещей, когда мир на секунду совпал.
Потом был эпизод с «умной» колонкой, которая попыталась добраться до сердца кота голосом «— Привет, это бодрый ведущий, сегодня поговорим о жизни города». Кот сказал: «Нет». Я записал это как научный факт: сердечные дела не автоматизируются. Иногда нужен старенький приёмник, который щёлкает ручкой, как костяшкой пальца, и скрипит деревянной задней крышкой, как пальто с чьим-то прошлым. Коты и люди успокаиваются не цифрами. Они успокаиваются «шшш» плюс «говорят». А цифры мы оставим лифту — он их любит.
Когда уходил в тот самый первый день, Маша спросила: «А если мы переедем?» Я сказал: «Забирайте комод». Она кивнула как человек, который умеет запоминать важные вещи. Потом переспросила: «А если радио сломается?» Я сказал: «Есть мастер. И есть голос. Кто-то будет говорить. Вы тоже можете. В крайнем — звоните Лиде, она расскажет про жизнь так, что заснёте с улыбкой». Илья говорит: «Это точно. Я однажды заснул под её рассказ про огурцы». Мы хором засмеялись, а кот вздрогнул: «Тише, люди, у меня баритон».
С тех пор у них в квартире нет чудес. Есть включённая лампочка на комоде, радио на крошечной красной отметке, плед, который трогают только, чтобы постирать, увлажнитель, который не шумит как самолёт, и люди, которые научились разговаривать так, чтобы не напрягать соседей. Кот живёт. Он иногда, как все, просыпается от глупости мира — от «бах» за окном, от случайного хлопка, от ложки, упавшей на плитку. Тогда он идёт к комоду, подтягивает лапой провод, как канат корабля, и ложится рядом. Из радио шепчет женщина: «Влажность шестьдесят процентов». Мужчина говорит: «Пробки рассосались». Мы все в этот момент одинаковые. Мы верим, что кто-то где-то держит ритм. 103.4 — это просто строчка на шкале. А на самом деле — это чужой ровный голос, который на время берёт на себя работу мира. И кот, который честно расслабляется. И люди, которые на секунду становятся тише — и тоже.