Наталья Петровна сидела на кухне, уставившись в окно. В руках она крутила платок, уже давно потерявший форму от бесчисленных перебираний.
Ее дочь Жанна молча налила в две чашки крепкий чай, предчувствуя начало давно знакомого ритуала.
— Опять весь день молчал, — тихо, почти беззвучно начала Наталья Петровна. Жанна вздохнула и поставила перед матерью чашку. — Сидит в своей комнате, смотрит в одну точку. Спросишь его что-нибудь — буркнет что-то невнятное или вообще сделает вид, что не слышит. Как со стеной разговариваю.
— Мам, он же после инсульта, — осторожно заметила Жанна, присев напротив. — Ему тяжело подбирать слова, он быстро устает.
— Я знаю! Я все знаю! — голос Натальи Петровны внезапно сорвался на высокую, визгливую ноту. — Но я-то при чем? Я тоже устаю! Я как сиделка круглосуточная. Намыть, накормить, переодеть, таблетки давать по расписанию… Спать боюсь крепко, вдруг ему плохо станет. Подруги все давно забыли, когда я в театре была, в гостях… Жизни нет, Жанночка! Совсем нет!
Она разрыдалась, прижимая промокший платок к лицу. Плечи матери затряслись.
Жанна потянулась через стол, погладила мать по костлявой руке. Сердце сжималось от боли и от беспомощности.
Она приезжала через день, помогала, чем могла: продуктами, лекарствами, деньгами.
Но заменить собой мать она не могла. И эти еженедельные жалобы стали неизменным атрибутом их встреч.
— Мам, я тебя прекрасно понимаю, — произнесла Жанна, подбирая слова. — Это невероятно тяжело и морально, и физически. Ты совершаешь ежедневный подвиг. Понятно, что ты сильно устаешь во всех смыслах этого слова.
— А что делать? — всхлипнула Наталья Петровна. — Судьба такая. Заболел человек, надо ухаживать. Я же жена ему.
В соседней комнате послышался глухой стук. Олег Юрьевич, вероятно, уронил книгу.
Он много времени проводил в кресле-качалке, уставившись в окно или перелистывая старые альбомы.
Молчаливый, отрешенный мир, в котором он оказался после болезни, был надежно закрыт для других.
Иногда в его глазах мелькала искорка осознания, мимолетная паника или стыд, но чаще — лишь туманная пустота.
Жанна сделала глубокий вдох. Она долго готовилась к этому разговору, откладывала его и боялась. Но вид полностью истощенной матери перевесил все страхи.
— Мам, а ты не думала… — она запнулась, ища более мягкую формулировку. — Ты не думала о том, что папе нужен постоянный профессиональный уход? Есть же хорошие пансионаты, санатории, специализированные для таких случаев. Где есть и врачи, и сиделки, и реабилитация.
Наталья Петровна перестала плакать. Она медленно опустила платок и уставилась на дочь. В ее глазах, еще секунду назад полных слез, вспыхнул невероятный гнев.
— Что? — противно прошипела она. — Что ты сказала? Ты прежде бы сто раз подумала...
— Мам, я не к тому, что ты плохо ухаживаешь… Просто там ему, возможно, будет лучше. С ним будут работать специалисты. А ты, наконец, сможешь отдохнуть, взять паузу, пожить для себя. Ты заслужила право на жизнь, а не на существование!
— Как ты можешь такое предлагать?! — голос Натальи Петровны загремел, не свойственный хрупкой женщине.
Она вскочила со стула, опрокинув чайник. По столу растеклась лужица темного чая.
— Это твой отец, а ты хочешь сдать его, как ненужную вещь, в какую-то лечебницу, чтобы чужие люди за ним ухаживали и чтобы он там один умер?!
— Мама, успокойся! Речь не об обычной лечебнице! Я посмотрела частные заведения, очень достойные! Там прекрасные условия, — попыталась оправдаться Жанна, но ее голос потонул в материнском урагане.
— Молчи! Я не хочу слушать! — Наталья Петровна схватилась за сердце. Ее лицо побагровело. — Так вот какова твоя любовь к отцу? Деньги сэкономить хочешь? Или меня поскорее освободить, чтобы я тебе в тягость не была? Я стараюсь, не сплю ночами, я здоровье свое кладу на алтарь, а ты… ты сразу в пансионат его! Легкое решение нашла!
— При чем тут я? Я пытаюсь помочь тебе! — закричала в ответ Жанна, тоже вставая.
Ее собственная жалость к матери стремительно испарилась, уступая место обиде и злости.
— Ты каждую неделю сама мне жалуешься, как тебе тяжело, как ты не живешь! Я предлагаю вариант, как можно все изменить, а ты на меня бросилась с криком! Ты хочешь быть мученицей? Хочешь, чтобы все вокруг видели, какая ты несчастная и какая я неблагодарная?
— Убирайся! — выкрикнула Наталья Петровна, указав пальцем на дверь. Рука ее задрожала. — Убирайся из моего дома, чтобы я тебя больше не видела с такими предложениями! Я его никуда не отдам! Пока я жива, он будет дома! Я буду за ним ухаживать, я буду умирать рядом с ним, но не предам его!
Жанна, не говоря больше ни слова, схватила свою сумку и выбежала из кухни. В прихожей она налету натянула пальто, не попадая в рукава.
Из гостиной на нее посмотрел Олег Юрьевич. Его умные, угасшие глаза были широко открыты.
Казалось, в них на секунду проступил ужас и понимание происходящего. Его губы зашевелились, попытавшись что-то сказать, но издали лишь тихий, хриплый звук.
Жанна выскочила на лестничную площадку, хлопнув дверью. В ушах зазвенело. Девушка почувствовала себя одновременно виноватой и страшно обманутой.
Она искренне хотела помочь, а в ответ получила шквал обвинений и ненависти. А Наталья Петровна, оставшись на кухне, медленно опустилась на стул.
Гнев моментально ушел, сменившись пустотой. Она снова взяла в руки мокрый платок и уткнулась в него лицом.
Но слез больше не было. Они высохли. Наталья Петровна жаловалась не для того, чтобы найти решение.
Она жаловалась, потому что это был единственный способ быть услышанной. Ее жалобы — это был крик о признании ее жертвы и бесконечного, изматывающего труда.
Предложение Жанны отняло у нее этот крик, лишило статуса страдалицы, мученицы за семейный очаг.
Оно обнажило страшную правду: ее жертва была добровольной, а значит, от нее можно и отказаться, но она не могла.
Вся жизнь Натальи Петровны за последние несколько лет выстроилась вокруг болезни Олега Юрьевича.
Лишить ее этого — означало лишить ее смысла существования. Кто она, если не сиделка при своем муже?
Она встала и механически начала вытирать со стола разлитый чай. Потом поставила новый чайник.
Через полчаса женщина зашла в гостиную. Олег Юрьевич все так же сидел в кресле, укрытый пледом. Он посмотрел на нее испуганно, как провинившийся ребенок.
— Ничего, Олег, ничего, — тихо, устало сказала Наталья Петровна, поправляя плед у него на груди. — Никуда я тебя не отдам. Никуда.
Он медленно, с огромным усилием поднял свою здоровую руку и положил поверх ее руки.
Наталья Петровна присела рядом в кресло и взяла в руки его медицинскую карту, чтобы еще раз сверить время приема таблеток.
Заученный ритуал повторялся. Все возвращалось на круги своя. Жалобы возобновятся при следующем визите Жанны.