Утро выдалось жарким, пыльным, тяжелым. Уже целый месяц, как из домов уходили мужчины защищать родину, оставляя семьи дома.
На станции творилось что-то невообразимое — народу набилось столько, что платформа едва всех вмещала. Женщины, кто плакал в голос, кто утирал слёзы украдкой. Ребятишки жались к материнским юбкам, чувствуя тревогу.
Где-то с надрывом играла гармошка, и эта музыка делала происходящее ещё более пронзительным.
Анна стояла с мужем чуть в стороне, держала его за руку.
— Ты уж там береги себя, — тихо говорила Анна, поправляя ему воротник. — Не лезь на рожон, слышишь?
Сергей улыбался, но глаза оставались серьёзными.
— Анюта, родная моя. Не плачь, прошу тебя. И не переживай. Береги лучше себя.
Анна кусала губы, старалась держаться, но слёзы всё равно катились по щекам. И как не плакать, когда сердце разрывается от страха и предчувствий? Сергей достал из кармана платок, осторожно вытер жене лицо.
— Я вернусь, — сказал он твёрдо, заглядывая ей в глаза. — Обязательно вернусь. Ты только жди меня, хорошо?
Анна кивнула. Он взял её руки в свои, поднёс к губам, поцеловал ладони. Руки у жены были рабочие, с мозолями, но для него - самые дорогие на свете.
— Ты у меня красавица, — прошептал он. — Самая лучшая жена на всём белом свете.
В этот момент где-то впереди раздался паровозный гудок, протяжный, зовущий. Толпа заволновалась, женщины заметались, мужчины засуетились, подхватывая свои пожитки.
— Время пришло, — сказал Сергей, но руки Анны так и не отпустил.
У неё внутри всё сжалось в комок. Хотелось закричать, что никуда она его не отпустит, что пусть идут воевать другие, а её Серёжа останется дома. Но знала — нельзя так. Понимала умом, что есть долг, а Родину защищать надо всем миром.
— Серёжа, — она наконец заставила себя заговорить, — я тебе не сказала ещё... Но теперь скажу.
Он насторожился, увидев что-то особенное в её глазах.
— Что, Анюта? Говори.
Анна глубоко вздохнула, собираясь с духом. Тайну эту берегла уже два месяца, всё ждала подходящего момента, а он вот наступил совсем не вовремя.
— Я жду ребёночка, — тихо сказала она. — Наконец-то, после стольких лет... Дите у нас с тобой будет.
Сергей замер. Лицо его преобразилось, глаза заблестели такой радостью, что Анна поняла — правильно сделала, что сказала. Пусть знает, ради кого ему возвращаться домой.
— Правда? — он схватил её за плечи. — Анюта, родная, правда?
— Правда, — улыбнулась она сквозь слёзы. — Зимой, стало быть, родится.
Он крепко обнял её, прижал к себе так, что дышать стало трудно.
— Береги себя, — горячо зашептал он ей в ухо. — Береги нашего дитя. Я обязательно вернусь, слышишь? Обязательно. Хочу увидеть своего сына.
— А может, дочку, — прошептала она в ответ.
— Всё равно. Лишь бы здоровенький был.
Паровоз загудел снова, уже требовательнее, нетерпеливее. Кондукторы кричали что-то о посадке, солдаты начали подтягиваться к вагонам. Время проводов подходило к концу.
— Иди, — сказала Анна, хотя каждое слово давалось с трудом. — Поезд сейчас тронется.
Сергей поцеловал её в лоб, потом в губы, крепко, на прощание.
— Пиши мне, — попросил он. — Про всё пиши. Как себя чувствуешь, как дела в колхозе, как маленький растёт.
— Буду писать. А ты отвечай.
— Буду, родная. Обязательно буду.
Он подхватил свою сумку, заторопился к поезду. Анна проводила его глазами, видела, как он поднялся в вагон, помахал рукой. Она махала в ответ, улыбалась, хотя внутри всё рвалось от боли.
Поезд тронулся медленно, натужно, потом быстрее, быстрее. Женщины на платформе провожали взглядом уходящие вагоны, многие плакали громко и горько.
Анна стояла не двигаясь, пока поезд совсем не скрылся за поворотом. Потом приложила руку к животу, где под сердцем притаилось их общее счастье, тихо сказала:
— Он вернется. Папка вернётся. Мы обязательно дождёмся.
И только тогда она позволила себе заплакать.
Ноябрь выдался холодным, с ранними заморозками и ветрами, что сбивали последние жёлтые листья с деревьев. В деревне остались одни бабы. То, что раньше делали крепкие мужские руки, теперь легло на женские плечи. Председатель колхоза Иван Аркадьевич собирал колхозниц чуть свет и отправлял туда, где работа не терпела отлагательств.
— Навоз нынче на поля вывозить надо, — говорил он, стоя посреди двора и оглядывая собравшихся женщин.
Анна стояла в толпе колхозниц, кутаясь в старую шаль. Живот её уже заметно округлился, и она, сама того не замечая, поглаживала его рукой. Малыш шевелился теперь частенько, особенно по вечерам, когда она ложилась спать. Каждое движение наполняло сердце такой радостью, что забывались все тревоги нелегкого времени.
— Ты бы дома оставалась, — шептала ей соседка тетка Маша. — В твоём-то положении...
— Да как же дома, — отвечала Анна. — Все работают, и я должна.
Телеги стояли во дворе тяжёлые, гружёные навозом. Запах стоял едкий, въедливый, но к нему все давно привыкли. Анна взялась вместе с Дуней Смирновой, молодой ещё бабой, толкать поклажу, помогать хилой лошаденке стронуться с места. Телега поддалась нелегко, колёса скрипнули и сделали оборот.
— Ухнем, — сказала Дуня, и они навалились изо всех сил.
Дорога к полю казалась длинной, была извилистой, с подъёмами и спусками. Телега скрипела на ухабах, лошадь с трудом тянула воз. Женщины помогали ей сзади.
— Отдохнём малость, — предложила Анна, когда они дошли до половины пути.
— Давай, — согласилась Дуня, утирая пот с лица. — А то совсем из сил выбились.
Они присели на обочине. Анна приложила руку к животу, почувствовала лёгкий толчок изнутри. Малыш беспокоился, наверное, от напряжения.
— Потерпи, родненький, — прошептала она. — Скоро домой вернёмся.
Но отдохнуть толком не дали. Иван Аркадьевич появился на дороге верхом на старой кобыле, окинул их недовольным взглядом.
— Что расселись? — прикрикнул он. — До темна управиться надо, а вы тут отдыхаете.
Пришлось вставать. Путь до поля показался бесконечным, каждый шаг давался всё труднее. У Анны начала кружиться голова, перед глазами замелькали чёрные мушки, она стискивала зубы и толкала телегу дальше.
На поле навоз разбрасывали вилами. Тяжёлые, неподъёмные вилы, которые раньше казались лёгкими в мужских руках. Анна подняла первую порцию, размахнулась, и тут что-то кольнуло острой, обжигающей болью.
— Ох, — вырвалось у неё, и она опустила вилы.
— Что с тобой? — обеспокоенно спросила Дуня.
— Да так, кольнуло что-то. Сейчас пройдёт.
Но боль не проходила, наоборот, усиливалась, расползалась волнами. Анна попыталась продолжать работу, но руки дрожали, сил не было.
— Дуня, — позвала она слабо. — Что-то мне плохо...
Подруга повернулась, увидела побелевшее лицо Анны, испуганные глаза.
— Садись давай, — сказала она, подхватывая её под локоть. — Отдохни.
Анна села прямо на землю, прижала руки к животу. Боль накатывала приступами, каждый сильнее предыдущего. Она почувствовала что-то мокрое и теплое, на юбке увидела кровь.
— Господи, — прошептала она, и страх сковал сердце.
— Что? Что случилось? — Дуня присела рядом, заглянула ей в лицо.
— Кровь, — еле слышно произнесла Анна. — Дуня, там кровь...
Подруга поняла всё сразу, лицо её стало серьёзным, испуганным.
— Надо домой тебя, и быстро. Эй, бабы! — крикнула она остальным колхозницам, которые тянулись с подводами по дороге. — Сюда идите, помогите!
Женщины сбежались, быстро опорожнили подводу. Уложили Анну. Боль была такой сильной, что она едва не теряла сознание, кусала губы, чтобы не кричать.
Дорога домой показалась вечностью. Каждый толчок телеги отзывался мучительной болью. Анна понимала, что теряет ребёнка, своё долгожданное счастье, и эта мысль была страшнее физической боли.
— Держись, Анюта, — шептала Дуня, держа её за руку. — Держись, родная.
По дороге присоединилась тетка Вера – свекровь Анны. Кто-то уже послал за повитухой.
— Мама, — звала Анна слабым голосом. — Мама, маленького надо спасти.
Вера Петровна сразу не ответила, только покачала головой. Она понимала, что происходит.
К вечеру всё закончилось. Повитуха сделала что могла, но спасти ребёнка не удалось.
**
Прошёл год с той страшной осени. Год, который изменил многое в деревне, в людях, в самой Анне. Лицо её похудело, глаза стали глубже, а в них поселилась особая печаль, которая уже никогда не покидала женщин, переживших потери. От Сергея письма приходили редко, короткие, со штемпелями полевой почты. Анна отвечала, но в строчках чувствовалась тоска и печаль.
Сентябрьская ярмарка в райцентре была не такой, как в мирные годы. Товару мало, народу тоже немного, но всё же люди собирались, менялись тем, что имели, покупали самое необходимое. Анна приехала на подводе вместе с соседкой Марьей Кузьминичной. Привезли мёд, что собрали с ульев, несколько десятков яиц, немного творогу.
Торговые ряды выглядели пусто. Где раньше громоздились прилавки с ситцем, глиняной посудой, сапогами и разной всячиной, теперь стояли скромные столики с самым необходимым. Женщины торговали тем, что могли выменять или изготовить своими руками — варежками, носками, мылом домашней варки.
— Эх, времечко нынче такое, — вздыхала Марья Кузьминична, раскладывая на столе свой нехитрый товар. — Раньше что ни ярмарка, то праздник. А теперь...
Покупателей было немного, в основном женщины с детишками, да старики. Анна продала половину мёда и все яйца, когда заметила у соседнего ряда мальчишку.
Худой, востроносый, в рваной рубашонке и штанах с заплатами. Но больше всего поразили глаза — серые, умные, с каким-то недетским выражением. Словно этот ребёнок повидал в жизни больше, чем положено в его годы.
Мальчик стоял возле торговки, что продавала хлеб, и смотрел на буханки с таким голодным видом, что у Анны сжалось сердце. Она видела, как он сглотнул слюну, как потянулся было рукой, а потом испуганно отдёрнул её.
— Марья Кузьминична, — тихо сказала Анна соседке, — погляди на того мальчонку. Какой худой, бедненький.
— Из детдома, наверно, убежал. Уж третий день тут крутится. Хлеба просит, а денег нет, - вступила в разговор бойкая женщина, которая стояла рядом, продавала сухие грибы.
Рассказы из жизни тут: https://t.me/+Gtlo_ZB9JktiMDM6