Когда меня спрашивают о любви к России, в памяти моей всплывают не ратные подвиги, не блеск императорского двора и не мудрые указы сенаторов. Все это – громкие, казенные слова, годные для юбилейных речей, но не для тихого разговора сердца с самим собой. Нет, моя любовь соткана из иного, куда более тонкого и непрочного, на первый взгляд, материала. Она соткана из воспоминаний, из мимолетных, почти бессознательных ощущений, что навсегда врезались в душу и стали ею.
Я люблю Россию... за тот особенный, горьковатый и свежий запах, который издает только что сломленная ветка молодой березы весной. За стыдливый, кроткий румянец зари над тихой, подернутой утренним паром рекою. За тоскливо-протяжный, безнадежный крик чибиса над сырым, весенним лугом. За медвяный аромат цветущей гречихи в знойный июльский полдень, когда воздух дрожит и плавится, и вся природа, кажется, впадает в истому, в какую-то сладкую, ленивую негу. За первые, едва заметные серебряные нити паутины в прозрачном, уже по-осеннему прохладном воздухе, когда лазурь на небе кажется особенно глубокой и холодной, и эта тихая, ясная печаль увядания так созвучна нашей собственной душе. За скрип полозьев в морозный, синий вечер и за одинокий огонек в окне занесенной снегом избушки – огонек, обещающий тепло, приют и человеческое участие посреди этой бескрайней, холодной пустыни.
Вот из чего, состоит моя любовь. Она – в этих запахах, в этих звуках, в этих картинах, что с детства вошли в мою кровь и стали моим способом видеть и чувствовать.
Я люблю ее за самый облик ее земли. В Европе глаз всегда натыкается на преграду: на острую вершину горы, на стену древнего замка, на строгую геометрию виноградника. Там все сделано человеком, все ему соразмерно. Наша же земля... она безгранична. Ее главная черта – эта бесконечная, печально-спокойная горизонтальная линия. Ровные, как стол, поля, уходящие за самый край света; медленные, широкие реки, лениво несущие свои воды; безбрежные леса... Этот простор и страшен, и сладок. Он подавляет волю, он наводит ту особенную, чисто русскую тоску, которой нет имени в других языках. Но он же и расширяет душу до своих собственных пределов. Он учит ее широте, долготерпению и тому смиренному, пантеистическому чувству, что твоя маленькая, короткая жизнь – лишь вздох, лишь трепет одного листочка в этом безграничном, вечно дышащем океане.
И, конечно, я люблю ее за русского человека. Ах, как он труден, как он порой невыносим и как бесконечно дорог! В нем, как в нашей природе, нет законченности, нет ясных, четких линий. Вся его душа соткана из противоречий, которые свели бы с ума любого европейца. Он может быть нежен до слез – и через миг жесток до бесчувствия. Он может лениться и лежать на печи годами, а потом вдруг встать и совершить нечеловеческий, немыслимый подвиг. В нем уживаются и глубочайшая, детская вера, и самое отчаянное бунтарство; и рабская покорность, и безудержная, все сметающая на своем пути воля. Он – не логичен. Он живет не умом, а сердцем, порывом, наитием. И в этой его незащищенности, в этой его открытости всем ветрам, в этой его вечной маете и поиске какой-то высшей, нездешней правды – и заключается его главная мука и его главная прелесть. Наблюдать за ним – все равно что следить за изменчивым, облачным небом: вот оно было ясным, и вдруг набежала свинцовая туча, ударил гром, а через минуту уже снова светит ласковое, всепрощающее солнце.
И наконец – язык. Наш язык. Этот могучий, певучий, гибкий и нежный инструмент, способный выразить и «высокий восторгов глас», и тончайший, едва уловимый трепет души, и грубую простоту народной шутки. Он сам – как наша природа: так же безграничен, так же полон скрытой силы, и в самой его мелодии слышится то протяжная грусть степной песни, то тихий шепот лесной листвы. Быть русским писателем – это великое и, право, незаслуженное счастье: нам не нужно ничего выдумывать, нужно лишь прислушаться к тому, как говорит и плачет, и смеется, и молится сама наша земля.
Так что, видите ли, моя любовь к России – это не чувство гражданина к своему государству. Это – кровная, почти мистическая связь с землей, с воздухом, с лицом человека, с мелодией слова. Это – сладкая мука, добровольный крест, который несешь всю жизнь и с которым не расстался бы ни за какие блага мира. Это – та самая ностальгия, тоска по родине, которая настигает русского человека даже тогда, когда он никуда не уезжал. Ибо мы тоскуем не по месту на карте, а по тому недостижимому, светлому образу праведной и гармоничной жизни, который вечно живет в глубине русской души и который мы зовем одним коротким и бездонным, как небо над нами, словом – Россия.
Мое сердце, привыкшее к пейзажам Орловской губернии, заговорило сперва о том, что ему ближе и роднее. Но душа России – это ведь не одна, пусть и протяжная, мелодия. Это – могучий, многоголосый хор, где каждый голос и драгоценен, и незаменим.
Когда я говорю, что люблю русского человека за его душу нараспашку, за его безграничную широту, я говорю лишь об одной, пусть и великой, реке. Но разве Волга была бы Волгой, если бы в нее не вливались сотни других рек, каждая со своим нравом, со своим цветом воды, со своим голосом? Так и Россия... ее душа была бы куда беднее и проще, если бы в ней не звучали иные напевы, рожденные в иных землях. И моя любовь к ней была бы неполной без любви к этим мужественным и прекрасным ее лицам.
Я люблю ее за суровое и благородное достоинство, которое светится во взгляде горца. Этот человек рожден не на равнине, а среди камней, под сенью вечных снегов. Его горизонт – это не плавная линия, а резкий, рваный контур утеса. Его колыбельная – это не тихий шелест листвы, а рев горного потока. И оттого в его душе нет места нашей русской расслабленности, нашей мечтательной тоске. Его душа высечена из того же камня, что и его горы. Она пряма, тверда и не знает полутонов. В ней живет незыблемый закон чести, верность данному слову и та почти царственная гордость, что не позволяет склонить голову ни перед кем, кроме Бога и старших. Его гортанная, отрывистая речь кажется порой резкой, но в его гостеприимстве больше истинного тепла, чем во многих наших пространных и витиеватых уверениях. Глядя на него, я понимаю: вот она, другая грань России, – не широкая, а высокая. Не стелющаяся, а устремленная в небо.
Я люблю ее и за мудрую, древнюю, как сама земля, созерцательность в глазах кочевника или таежного охотника. Этот человек живет не во времени, а в вечном круговороте природы. Его дом – не изба, а сама степь, само небо над головой. Его книга – это не бумага с буквами, а следы зверя на снегу, полет птицы, цвет облаков. Он не стремится переделать мир, как мы, в вечной нашей лихорадке, — он стремится его услышать, понять, стать его частью. В его чуть раскосых глазах светится не хитрость, а та глубокая, тысячелетняя мудрость, что знает цену и слову, и молчанию. Его душа не распахнута, как наша, всем ветрам; она, скорее, похожа на глубокое, лесное озеро, в чьей темной, неподвижной воде отражаются и звезды, и проплывающие облака, и вся вековечная тайна бытия. Он учит нас тому, о чем мы, в своей суетливой гордыне, почти забыли: что человек – не царь природы, а лишь ее почтительный и внимательный сын.
Ибо что есть Россия, как не этот удивительный, Богом данный сплав? Это и наша русская, всепрощающая нежность, и несгибаемая твердость кавказского камня. Это и наша степная удаль, и тихая, созерцательная мудрость сибирской тайги. Все это – разные грани одного огромного, таинственного кристалла. И убери хоть одну – он потускнеет, потеряет свою игру света, свое величие. И когда я в тихие минуты закрываю глаза и шепчу это короткое и бездонное слово – «Россия», – я вижу перед собой не одно лицо, а тысячи лиц. И в каждом из них, таком разном и неповторимом, светится одна и та же общая искра – искра той загадочной, страдающей, великой и бесконечно любимой души, что и связала нас всех в одну, неразрывную судьбу.