«У каждого своя труба и свет в конце тоннеля» (народная мудрость)
- Забудь обо всем и живи дальше, - сказала бабушка с семечками.
- А зачем тогда все это было нужно? Если забудешь, тогда оно все повторится с кем-нибудь еще, - ответил он ей.
- Так оно так и эдак повторится, а забудешь, будет проще жить.
- А проще – неинтересно и никому не нужно.
(Из какого-то неопубликованного романа)
Штурмовая пятерка только что высадилась из багги километрах в трех от точки. Растянувшись примерно на 70 метров друг от друга, мы молча шли, изредка предупреждая жестом о «колокольчиках» - так мы называли неразорвавшиеся суббоеприпасы кассетных бомб. Если наступить, оторвет ступню. Мне как бывшему велосипедисту показалось забавным, что абсолютно также гонщики при езде в группе показывают на неровности, едущим позади. Хм, ну и на гонке как на войне можно приложиться так, что от асфальта отскребать будут.
Мы шли не по дороге, а чуть поодаль - вдоль жидкой наполовину выжженной и раскуроченной взрывами лесополки. Кругом были поля, дачи, вдоль дорог и вокруг полей реденькие посадки. Унылый для сибиряка, выросшего рядом с горной саянской тайгой, пейзаж. Здесь была наша территория, но сюда уже свободно долетала баба-яга и камикадзе. Кроме того, постоянно долбила артиллерия и минометы. А потому плестись по открытке было опасно.
Впереди перед деревушкой, куда мы направлялись, нас ждал пристрелянный перекресток, который обкладывали кассетами при каждом замеченном движении. Мы экономили силы, потому что придется бежать со всей дури в броне около 200 метров, а это то еще удовольствие. А если ты еще увешанный «морковками» гранатометчик или пулеметчик с коробами, то вдвойне. Я был обычным стрелком, но мой рюкзак полностью забит эфками, а потому бег меня абсолютно не радовал.
В рацию «зашипел» командир: «В первый дом слева после перекрестка не заходить». Это значило, что спринтовать нам придется уже более 200 метров, да еще и бегать в поисках подходящего для укрытия дома по этой проклятой деревне.
Уже потом мы выяснили, что «слева» сидела такая же пятерка, шедшая впереди нас. Их обложили минами, кого-то легко ранили. У старшего началась паника и вся группа впала в ступор – они сидели в четырех стенах и не могли двинуться ни вперед, ни назад. Командир решил - чтобы мы не «заразились», встречаться нам не нужно.
«Сейчас понесемся», - с тоской подумал я, когда перекресток появился в прямой видимости. Бегать я очень не любил, хотя и был быстрее некоторых.
- Братко, а братко, попить оставь, - донеслось из широченной бетонной трубы, проложенной под шоссе для оттока воды с полей.
Из сырой темноты на нас смотрели три пары глаз, было видно, что позади прячется кто-то еще. Аза, хитрый и почти всегда веселый сержант, ответил: «Самим не хватает, братки». Мы прошли мимо. Глаза проводили нас молча.
Аза пояснил – это раненые, которые самостоятельно добираются до наших. А воды мы им не дали, потому что с этим делом там, куда мы идем, очень туго. Самим нужнее. Даже если в деревне есть колодец над ним обязательно висит «мавик» со сбросом, а пить из местных ручьев, в которых через раз валяются трупы, не очень хорошо для здоровья.
Тот перекресток мы успешно миновали – кассеты легли после нас примерно минут через пять. Может, противник прозевал или решил работать по кому-то другому? Еще ночь наша группа скрывалась от дронов в подвале деревенского дома, а наутро, когда яга уже отлетала, а камикадзе еще не «проснулись», двинулась в ту лесополку – нам нужно было дойти до точки, где уже сидели наши. А после еще до одной, где сидели уже они. Чтобы попасть туда, нужно было перебежать поле и далее километр двигаться по кустам.
Здесь совсем недавно были позиции противника– ямы и норы, вырытые на скорую руку. Входы были закрыты черным полиэтиленом. Как только мы зашли в эту лесополку, появились дроны. Они жужжали по обеим сторонам реденьких кустов и деревьев, выискивая, в кого бы ударить.
Я спрятался в небольшом углублении, оставленном их пехотой. Предполагалось, что это окоп для стрельбы с колена. От дрона не защитит, а скорее даже станет ловушкой. Но тут есть черный полиэтилен, да и ветви должны запутать беспилотник. Я накрылся этой материей с головой – возможно, оператор и не увидит меня.
Так я сидел с минуту и вдруг явственно услышал жужжание прямо перед своим носом. Какой-то дрон летал не над деревьями, как обычно, а в самой гуще кустов. Нужно быть очень умелым «пилотом», чтобы завести эту игрушку в такой лабиринт. Казалось, маленькая машинка зависла и смотрит на меня – ну, конечно, смотрит оператор. Я не видел дрон, только слышал, но пошевелиться не мог, ведь это значит выдать себя.
Внезапно я осознал, что кончики берцев торчат из-под моей черной «мантии»: «Что же он тогда не атакует. Не видит? Как все удачно для похоронной команды – я уже почти в полиэтиленовом мешке. Э-э-э, какой же я дурак, ведь при попадании полиэтилен продырявит, а может, и разорвет на кусочки. А если не видит, то чего тогда висит»?
Повисев с минут, дрон улетел. Но выбираться из своего хлипкого укрытия я не спешил, а вдруг он на высоте или просто сел рядом и при малейшем движении взорвется. Тем не менее, двигаться надо. Рывком скинув накидку я вынырнул из окопа и побежал дальше.
Уже потом я прочитал «Сто лет одиночества» Маркеса. Там был момент, когда Хосе Аркадио II скрывается от солдат в комнате Мелькиадеса, дверь открывает офицер, светит фонарем на него в упор и никого не видит. У меня вышло почти также как у героя этого романа – просто вместо человека на меня «смотрел» дрон. Мои сто секунд одиночества.
Потом был бой, ранение, откат. Эвакуации в ближайшие дни не предполагалось, потому что наша группа зашла слишком далеко – здесь постоянно долбили. Мы видели, как их танк выруливает на бугорок в поле, делает выстрел и откатывается назад. Наши танкисты отвечали ему откуда-то из глубины деревни. У них была дуэль. Вообще, танковый выстрел в отличие от пушечного довольно внушителен – ты не слышишь выхода и прилета. Тут все сразу. Кто-то объяснял мне, почему так, но я как человек в физике ничего не смыслящий, позабыл. В общем, в этой ситуации любой свободно едущий по дороге транспорт был лакомой целью.
Я сидел в домике на окраине деревни с нашими снайперами, РЭБовцами и нашими штурмовиками. Во мне уже было шесть осколков в ногах, маленькое отверстие в легком. Из-за перебитого нерва также не слушалась левая рука. Доктор сказал, что мне нужно поскорее в госпиталь, иначе край.
Мы сидели-лежали в маленькой комнатке с другими ранеными. Рядом с боку на бок ворочался наш пулеметчик - пуля или осколок попали ему прямо под нос, разорвав губу и раздробив зубы. У него постоянно шла горлом кровь – весь пол рядом со мной был залит алой жижей. Мы гадали, долго ли он протянет – казалось, крови так много, что он должен был уже умереть. Как глубоко ранение мы не знали, потому что медик уже ушел к другим подразделениям. Сначала мы нашли ручку – набирали в нее воду и поили пулеметчика. Потом нашли шприц. Есть он естественно не мог.
Еще помню молодого пацана с позывным Лебедь. Осколки попали ему в пятки. Вроде бы, не серьезное ранение, но передвигаться самостоятельно он не мог.
А после, когда остатки нашей и других групп откатились из той полки, израненные и уставшие, в наш домик прилетела противотанковая ракета. Сначала я думал, что это пальнул танк. Кирпичная стена коттеджа, обращенная к противнику, казалось пошатнулась. Снаряд залетел на второй этаж и там стена действительно обрушилась, придавив нескольких человек. Тут же началась стрельба. Вероятно, кто-то заметил их расчет ПТУРа и теперь хотел достать.
Мы с Дюмой мигом вылетели на улицу. Я на своих негнущихся ногах тут же почти плашмя свалился на груду кирпичей – остатки какого-то строения, разрушенного ранее. Мы побежали. Хотя мое передвижение вряд ли можно назвать бегом – это была скорее быстрая ходьба на ходулях, как шутил потом Дюма.
Была уже почти ночь, начался массированный артобстрел. Мы перебегали от дома к дому. Периодически некоторые домики превращались в ничто – пушки били прицельно. Казалось, что они охотятся именно за нашей двойкой, хотя, конечно, это было не так.
Тактика противника не менялась. Сначала обстрел, потому дроны. Мы бежали уже в то время, когда летает баба-яга, а потому прислушивались к каждому гулу. Мне постоянно казалось, что что-то летает у меня над головой, но Дюма меня успокаивал. Сказывалась контузия – я толком ничего и не слышал.
Вот уже мы бежим через тот злополучный перекресток.
- Финн, быстрее, ускорься, - орет Дюма.
Я что-то бормочу в ответ. Свист от пробитого легкого уже не слышен и сливается с сиплыми вздохами и выдохами. Вот тут только я понял, что такое глотать воздух. Мы бежим. Дюма меня не бросает. Вот жидкая лесополка. Опять это жужжание. Чертов дрон. Опять. Как же они надоели.
- Сюда, - Дюма ныряет под сгоревшую «бэху».
Я не успеваю и просто встают за толстое дерево. «Птица» пролетает мимо.
Бежим дальше. Гул. Ныряем в трубу под дорогой. Вот ведь насмешка судьбы – всего несколько дней назад тут сидели эти самые с глазами, которые просили пить. Дрон нас заметил. Он начинает кружить – залетает с одной стороны, с другой. Очень хочется спрятаться за Дюму, когда птица оказывается с твоей стороны.
Мы на карачках ползем по трубе и тут я понимаю, что подо мной вовсе не бетон, а что-то мягкое и временами влажное. Понимаю, это тела. Возможно, тела тех самых, что просили пить. А мы не дали. Но угрызений совести нет. Они мертвы, а мы живы. Пока. Ну а к близкому присутствию мертвецов нам не привыкать.
Предлагаю: «Дюма, давай тело посадим на входе с той и другой стороны, чтобы этот сюда не залетел».
«Сейчас улетит. Последний рывок остался», - рассудительно говорит мой напарник.
Мы покинули трубу. На выходе я очень близко столкнулся с чьей-то головой. Мертвец улыбался. Вообще, все мертвецы так или иначе улыбаются. Скалятся. Иногда страшно, а иногда вполне мирно.