Все части здесь
Глава 17
Вернулись Тихон с Митрофаном, как и в прошлый раз, ночью, гружены да не одни.
Митрофан вел на привязи телочку, а в руках корзина, прикрытая тряпицей. В ней цыплятки.
Тихон же вел за руку худенького мальчишку лет пяти-шести — серьезного, сдержанного, как будто взрослого уже, хотя и щеки впалые, и ножонки тонкие, будто не по земле ходит, а по воздуху скользит. Настя выскочила им навстречу, глаза расширила:
— Кто это?
— Мишаня, — отозвался Тихон. — Сама послухай, чаво он рассказует о себе.
Усадили мальца на лавку, дали молока теплого, кусочек хлеба — ел аккуратно, боясь уронить хоть крошку, а когда насытился чуток, заговорил, стесняясь
— Да чаво? Я жа деду ужо да дядьке Митрофану усе сказывал.
— А ты ишо раз! — подбодрил дед. — От Настенька енто, унуча моя. Не боись— добрыя она.
Миша кивнул:
— Мы с бабкой по грибы пошли. Я и потерялси. Бежал, кричал, лес кругом неведомый. Не нашел бабку свою, и она мене не нашла. Не знай скольки по лесам моталси.
— А сам ты откудава? — Настя погладила мальчонку по голове.
— Из Зубровки мы! Токма с бабкой живу. Мамки с батей давно нету, я и не помню их совсема. Бабка сказывала: батька на реке сгинул, а мамка за им вскорости утопиласи.
Тихон тихонько вздохнул:
— В Кукушкино, иде мы быля, вернулиси с им. Думал, помогуть. Спрашивал: иде Зубровка? Смотрють, как на блаженнова, — не слыхивали ни про какую Зубровку.
Миша вдруг ни с того ни с сего вставил:
— Бабка злая у мене, бьеть часто, не кормить иной раз.
Настя нахмурилась и спросила у деда:
— Ну и дальша чаво?
— Ну и взяли яво с собой. Ты как думашь? От жа он сидить на лавке.
— А как же! — подхватил Митрофан. — Уж не гнать жа обратно у тот лес. Пущай с намя будеть. Иде ту Зубровку искать.
Мишаня вдруг кинулся к деду:
— Дедусенька, миленькай, не надо. Я с вамя хочу. Не надо бабку искать.
Настя заплакала, обняла мальчика:
— Ну чаво ты? Чаво? С намя будешь. Хошь, так с батей спи, а хошь с намя.
Миша уткнулся ей в бок. И замер так, будто впервые за долгое время почувствовал, что его не выгонят.
— Значица, таперича нас четверо, — сказал дед. — Да усе не одни. Жить можно. Мальцу одежду справлять надоть. У нас то есть вродя у всех.
— Дед, да там в сундуках было ж чаво-то для робятов. Гляну завтре.
Так рос Вороний Приют: не по указу, не по приказу, не по грамоте царской. А по нужде, по утерянной жизни, по беде и по мечте.
Утро следующего дня было ясное, в траве роса, и воздух звенел — как будто радовался сам за новых людей в их углу.
Настя, едва солнце поднялось, полезла в сундуки: все в них было уложено аккуратно — чисто выстиранное, высушенное на горячем солнце, переложенное травами ароматными.
Только глядела она прежде больше на тряпье для себя да для деда, потом для Митрофана, а теперь руки сами искали детское: точно помнила, что много чего было.
Нашла рубашонки полотняные, по шву уже старые, но целые, и штаны холщовые, чуть великоваты для Миши.
Она их встряхнула, на свет вынесла, к речке понесла, простирнула еще раз хорошенько да на ветки развесила сушиться.
— Ну вот, — сказала, вернувшись, — будеть тебе обновка, Мишаня. А на зиму справим получше. Батя пошьют зипун да шапку.
Мальчишка глядел широко раскрытыми глазами и все теребил подол своей старой рваной рубашонки.
— Благодарствую, Настенька, — шепнул тихо, будто боясь громко говорить.
Она обняла его, поцеловала в волосики.
Митрофан же тем временем думу думал: «Силков надоть ставить удвоенно — робенку одежду надоть справлять.
Миша оказался не ленивым — ни разу не пришлось уговаривать. Что дадут делать — за то берется. И воду носил понемногу, и козу пас, и сучья в лесу подбирал. Ручонки тонкие, силы мало, а старался вовсю. Только дыхание у него порою сбивалось — видно, голодовка прежняя след оставила. Тогда дед, бывало, руку на плечо положит:
— Погодь, Мишаня, не торописи. Чуть-чуточку да с умом.
И мальчишка слушался — садился рядом, в землю глядел, а сам все равно шевелил пальцами, будто боялся без дела сидеть.
Настя гладила ему волосы по вечерам, шептала:
— Теперича ты наш, не бойси. Никада уж голодным не будешь, пока мы живы.
А он, засыпая, прижимался к ней крепко, и дыхание у него выравнивалось, становилось тихим, спокойным.
Так их Вороний Приют обретал новое дыхание — и не только взрослыми руками, но и детскими. Словно сам лес принял их всех и берег, пока они учились снова жить по-людски.
Как-то поздним вечером, когда дед уже задремал в хате, а огонь в печи тихо потрескивал, Митрофан присел к Насте поближе, будто слова свои хотел спрятать в полутьме. Долго молчал, бороду теребил, потом все ж решился:
— Настена… дочка, скажу тебе, токма деду не болтай. В Кукушкино, покудава были, я бабу тама видел… Красота невиданная. Стояла она у колодца, воду тянула. Слово меж нас промелькнуло… Я и не думал, што сердцу моему ишо любить доведетси, а оно, видать, не спрашиваеть. Мужа у яе нету, одна, токма девчушка малая с ей. Видать, тяжко ей доводитси.
Митрофан смущался, но было видно, что мучился все дни, а теперь душу открыть решил.
Настя слушала, затаив дыхание, взглянула на Митрофана — глаза его светлые, не хмельные, не лживые, а настоящие, будто молодой снова стал, хоть и сорок лет за плечами.
— Любовь пришла, Настена, — выдохнул он, словно камень с души скинул. — Думал уж, по мне не будеть боле того чувства… ан нет, ожило оно.
Настя глянула на спящего деда, потом на Мишаню, что свернулся калачиком, и тихо сказала:
— Ежели любовь, батя, так с ей шутки плохи. Она силы даеть, а и забрать можеть.
Митрофан кивнул, и лицо его, суровое обычно, смягчилось, словно свет изнутри вышел.
…Зима близилась — первые заморозки уж прихватили. По утру трава белела инеем, а ручей в лесу тонким ледком подернулся, будто кто стеклом прикрыл. Воздух стал звонкий, колючий, дышать глубже хотелось.
Митрофан в те дни сам не свой ходил: руки к делу прикладывает, а мысли — будто прочь унесло. Хмурый, молчаливый, только глазами искры мечутся.
Дед Тихон глядел, глядел, да как-то и не стерпел:
— Ты чаво, Митька, ходишь, словно не в себе? Камень на сердце али радость затаил?
Митрофан тяжко вздохнул, перекрестился и решился:
— Влюбилси я, дед… В Кукушкине баба одна… Мужа нет у ей, Марфой кличуть, одна с девкой малой живеть. Красыневиданной. Слово меж нас уж было. Я вот думаю — позвать бы яе сюды, а?
Дед на него сурово глянул, а потом бороду потер и сказал ровно, по-деловому:
— Ну што ж, коли так — сходи да спроси прямо. Не тяни кота за хвост. Али пойдеть с тобой, али нет — сразу ведома будеть. А заодно муки привези ишо, соли, спичек. Зима в спину дышить. Бычка бы ишо надоть — зиму кормитьси.
Слово деда будто от сердца камень скинуло. Митрофан просиял, впервые за многие дни улыбнулся:
— Ладно, дед, так и сделаю. Завтра ж и двинуси.
Татьяна Алимова