Сестрорецк, Дубковский пляж. 1950-е годы
Григорий Иоффе
Продолжение. Начало: https://dzen.ru/a/aLzR1ip2zUZXXkfl
– Мне надо купить подарки Тамаре и Алеше, – сказала Она.
– Только быстрее. И сразу на пляж.
– На какой?
– Я буду на ближнем, где красные лежаки.
Он спустился по высокой каменной лестнице, сбросил тапки, ступил на горячий песок.
Волны приличные, но люди купались. Это еще не шторм. Шага три – и дно ушло резко вниз. Странно, что так скоро. Волна подхватила, качнула. До берега – несколько шагов. Развернулся и поплыл. И остался на месте. Дождался волны посильнее, чтобы на ней, с ее поддержкой, достичь берега. На гребне резко поплыл, но волна не отпустила и вместе с собой утащила назад. Попробовал еще. Тщетно. До берега была уже целая пропасть. Каким-то течением Его уносило вправо, под углом к пляжу. Бороться бесполезно – только терять силы. Надо отдохнуть. Главное, отдохнуть, прийти в себя, хотя бы держаться на воде. Продержаться как можно дольше. Кажется, это все, на что Он теперь способен. Вдохнул и выдохнул. Огляделся. На самом-то деле, пляж еще не так далеко. Желтая полоса песка, красные грибки, стоящие и лежащие люди. Беда в том, что уносило Его в сторону, туда, где кончается пляж и начинаются голые скалы. Видят ли Его? Может быть, думают, любитель поплавать, – ну и пусть себе плавает. Надо дать сигнал. Надо как-то обозначить себя: я не сам, меня уносит в море. Ничего нового – махать руками и кричать: «Помогите! Спасите!» Вытолкнуть тело из воды, повыше поднять руки. Видят ли? Но не слышат – точно. Кричи не кричи. И вдруг – оранжевый буй, между Ним и берегом, совсем рядом, метрах в семи. Доплыть и вцепиться в него! Рано или поздно кто-то увидит…
Рано или поздно, обменяв жизнь на небытие, каждый из нас станет лишь тенью себя бывшего. У кого-то тень эта четкая и длинная, какая бывает на вечернем закате, у кого-то короткая, но плотная, как в жаркий полдень, у кого-то мутная и рассеянная, почти не видная, пасмурная, как перед грозой, а чья-то и вовсе не видна, так, легкий туман. Один взмах косы… Та, что с косой, – тоже тень, без плоти, без возраста, без рассудка и без души. Единственные из дарованных ей качеств – целенаправленность и целеустремленность. Не всегда с первого раза, но – рано или поздно.
Она уже подбиралась к Нему, но всякий раз что-то мешало ей развернуть невидимое свое плечо и подсечь.
Впервые в детстве, Ему было лет десять. Дачу снимали в Сестрорецке, в Дубковском переулке. От дома до пляжа – прямо Полевой улице, метров триста. В жаркие дни там и пропадали, без пап и мам, мальчишечьей ватагой. Накупавшись, строили запруды и крепости из песка и подобие самолетиков из сухого тростника, и снова бежали в воду. Мелкий залив затягивал, заставлял заходить дальше и дальше: первая мель, вторая... Обрызгивая друг друга водой ледяной водой, они наперегонки, перепрыгивая через ленивые мягкие волны, неслись к третьей мели, туда, где можно окунуться и поплыть, не опасаясь задеть брюхом песчаное дно. Плавать, хотя и не очень уверенно, они уже умели, учились друг у друга. Он и в тот раз поплыл, потеряв из виду ребят, Тольку и Вовку, а когда решил встать и оглядеться, нога не нашла дна. От неожиданности хлебнул воды. И заметил людей, которые, как ни в чем не бывало, купались вокруг. Яма, мелькнуло в мозгу, и горизонт пропал, в глаза ударила мокрая, с солнечными брызгами, синева.
Очнулся на песке. Вокруг было много ног.
– Ну вот, все в порядке, – сказал чей-то голос. – До дома доберетесь?
– Доберемся! – заверил Вовка.
– Ты как? – спросил Толик.
Он присел, огляделся: залив все так же лениво колыхался, омывая пляжную косу. Сплюнул соленую слюну, выдохнул, пытаясь прочистить горло, и закашлялся.
– Нормально. – Встал, качнувшись, едва не упав. Толик поддержал.
– Тебя вон тот парень вытащил. – Вовка указал на удалявшуюся в сторону Курорта бронзовую треугольную спину.
Бабушке ничего не сказал. Точнее, сказал, что, наверное, перегрелся, голова болит. Лег и проспал до вечера. Родители были в городе. Друзья не проболтались: кому хочется ходить на пляж со взрослыми, дожидаясь выходных, если стоит такая погода…
Следующие пятьдесят лет косая держалась от Него поодаль, если и беспокоила, то лишь по касательной, намеками, напоминаниями, при потерях кого-то из близких с неминуемыми посещениями крематория или кладбища, где она была, как рыба в воде.
Он купил у метро цветы, разменяв пять тысяч. Белые розы – ко дню Ее именин. Хотя было не до праздника. Месяц назад умер Его отец. Ее мать лежала в больнице с инфарктом, отец – дома, уже почти не вставал. Она была с ним.
Он нажал кнопку домофона, открыл дверь… Следующий кадр – он сидит в кресле, в комнате сын, милиция, белые халаты.
Не дождавшись Его, Она вышла на лестницу. Никого. Но это же Он звонил снизу. Пошла вверх. Он стоял с букетом белых роз и в ответ на ее вопросы повторял одно: «Сумка, где моя сумка?..» В сумке были кошелек, ключи от квартиры, телефон, записная книжка... Уцелел лишь паспорт, лежавший в кармане куртки. Как в тумане, везли Его на скорой, потом в каталке из приемного покоя на отделение челюстно-лицевой хирургии, и после опять провал. Проснувшись утром, Он узнал, что Его оперировали, но неудачно. Хирург, доктор Александров, пояснил: «вручную» собрать все косточки не удалось, нужны специальные титановые пластины. Вторая операция – через неделю…
Диагноз состоял из трех пунктов: перелом нижней челюсти, перелом височной кости, сотрясение головного мозга… Доктор был молод, но уверен в себе, его четкая позиция, обаяние и тонкая ироническая усмешка вселяли надежду в раздавленное и униженное сознание его нового пациента.
Через четыре дня после второй операции Его выписали. На следующий день умерла теща. Коса расчищала одной ей ведомые просеки. Он остался стоять, на распутье, растерянный, но живой. Его день еще не пришел.
Время почти остановилось. Вода и небо, и где-то пляж, о котором Он уже не думал. Небо и вода. И не на что опереться, кроме упругой еще пока, подталкивающей снизу и убаюкивающей бездны моря. Лишь мысли, вяло текущие и все более отрешенные, будто чужие, проживающие свои мгновения уже не в Нем, качающиеся на волнах где-то рядом, могли бы заменить Ему течение времени, его живой ритм с постоянной сменой декораций. Он как-то незаметно и естественно перестал думать о себе и свыкся, отдавшись стихии и смирившись с ней, с новой сущностью, в которой Он был и не был, скорее уже не был, чем был. И мысли приходили о том же. Что будет потом, после Него, с Ней. О том, какие возможные и невозможные действия Ей предстоят теперь. Если Его найдут, кто и как отправит его домой, как Она справится с этим, откуда возьмет силы… А не найдут – как она будет возвращаться с двумя чемоданами, со всеми своими сумками и пакетами? Хотя… Его чемодан давно уже пора выбросить и купить новый. Купить?.. Просто выбросить. И чемодан, и Его ненужные теперь вещи…
И еще о недописанной книге вспомнил Он вскользь, у которой пока нет названия. И уже не будет. За последним мигом для Него не будет уже ничего. Этот миг может наступить в любую секунду… Не важно. Он открыл глаза и снова закрыл. Что было Ему отпущено и что Он успел?.. Какой-то высокопарный бред… Сколько прожитых впустую, этих секунд, и минут, дней, годов. Сколько их потеряно, выброшено из жизненной плоти, сколько не сделано из задуманно-необходимого. И вот Он пред этим мигом – и все, на что не нашлось времени, останется в небытии, не материализуется в буквы и слова, в дела и… Уже не будет ни дел, ни слов, ни намерений, ни времени, ни… Как утомительны эти беседы наедине с самим собой. Поздно…
Сносило все дальше. Замереть, и никаких резких движений. Перевернуться на спину, не спеша, не хлебнуть воды, дышать. Солнце по глазам, и не надо их открывать. Оно пробивается сквозь веки. Мерное покачивание убаюкивает, ленивая стихия обволакивает и поглощает… время останавливается. Нельзя спать… Надо открыть глаза, вот, синева неба, редкие пушистые облака. Пушистые и мягкие, ленивые и расплывающиеся, теряющие очертания. И не надо, ничего не надо больше. Такая мягкая, удобная постель, лежать и думать. О Ней. Как Она перенесет… Молиться…
Продолжение следует