— Вы Циолковский? — спросили люди в кожанках, врываясь в дом на Коровинской.
— Да, я, — ответил полуглухой старик, поправляя слуховую трубку.
Через час Константина Эдуардовича уже везли в Москву. В общую камеру на Лубянке, откуда одни уходили на расстрел, другие в концлагеря, а третьи просто исчезали навсегда.
ЧП на секретном аэродроме
Все началось с немецких патентов. В 1909 году Германия первой оценила расчеты русского изобретателя по дирижаблям. Не из любви к науке, разумеется. Граф Цеппелин как раз создавал свои воздушные крепости, и формулы калужского учителя пришлись как нельзя кстати. За Германией потянулись Англия, Франция, Италия. Россия шла к финишу последней.
К началу Первой мировой немцы имели одиннадцать боевых цеппелинов. К 1918 году построили еще восемьдесят. Огромные, неповоротливые, но грозные машины, способные нести десять тонн бомб на недосягаемой для истребителей высоте. Расчеты Циолковского работали безупречно.
Пока не случилось то, что случилось.
Рано утром 5 января 1918 года на секретном аэродроме близ города Альхорн заполыхал ангар номер один. Через минуту взорвались еще четыре. Гигантское пламя охватило всю базу. В ангарах хранился водород для наполнения дирижаблей.
— Мать честная, да что же это такое! — орал немецкий офицер, наблюдая, как в дым превращается гордость германского воздушного флота.
Британские диверсанты поработали чисто. Операцию готовили месяцами, агентов внедряли с осени. Удар оказался смертельным. Германское дирижаблестроение так и не оправилось от этого разгрома.
А в далекой Калуге Константин Эдуардович и понятия не имел, что его формулы только что сгорели в огне. Он топил печку, кормил кур, работал над новыми проектами. Жил тихо. Мирно. До поры.
Впрочем, в ЧК кое-кто помнил, чьи именно его расчеты помогли немцам создать воздушную армаду. И кто первым выдал тому самому Циолковскому патенты. Связь казалась очевидной: раз немцы так ценили его разработки, значит, он их человек. Логика железная. И совершенно дурацкая.
Но чекистам было не до тонкостей. Шла Гражданская война. Враги казались повсюду. Даже полуглухой учитель из Калуги мог оказаться опасным шпионом.
Театр одного актера в доме на Коровинской
Зимой 1919-го в руки чекистов попало донесение двойных агентов Кошелева и Кучеренко. Эти товарищи так глубоко внедрились к Деникину, что белые считали их своими разведчиками. И вот что они оложили москвичам:
«В городе Калуге по адресу Коровинская, 61 живет некто Циолковский. Пароль «Федоров-Киев». Руководит штабом повстанческих отрядов спасения России. Имеет связи в Москве. Может дать полные сведения о красных войсках».
Красота какая! Старый учитель оказался чуть ли не главарем контрреволюции. Правда, в Особом отделе решили не спешить с арестом. Слишком уж громкое имя. Слишком известная персона. Сначала проверим.
Операцию поручили агенту Молокову. Молоков должен был сыграть деникинского офицера, получить от Циолковского секретную информацию, а потом должны явиться «настоящие» чекисты и арестовать заговорщика с поличным.
16 ноября Молоков постучал в дверь дома на Коровинской. Открыла молодая женщина в пледе.
— Здесь живет Циолковский?
— Проходите, я позову.
Сверху послышался глухой голос:
— Я не одет! Зови его сюда!
Молоков поднялся на второй этаж. Навстречу вышел невысокий сгорбленный старик в старом пальто, подвязанном веревкой. Темные волосы с проседью, борода лопаткой. На носу следы от очков. В руке слуховая трубка.
— Я Образцов, — представился провокатор и добавил пароль: — Федоров-Киев.
— Как! — удивился старик, вставляя трубку в ухо. — Вы Федоров?
— Нет, я прибыл из Киева. От князя Галицына-Рарюкова.
— А-а, садитесь. Холодно у меня. Печку сейчас затоплю.
Пока Циолковский возился с дровами, Молоков осматривал комнату. Жестяные модели дирижаблей по стенам, книги, рукописи, электрическая машина, станок для работы по металлу. Обычная мастерская изобретателя.
— Итак, — начал старик, устраиваясь поближе к огню, — вы знаете Федорова и интересуетесь воздухоплаванием?
— Воздухоплавание подождет. У меня другое поручение. Князь Галицын-Рарюков послал меня узнать о планах большевиков на Восточном фронте. От вас я должен получить адреса людей в Москве, которые дадут нужные сведения.
Старик растерялся:
— Простите, но я не понимаю. Я ученый. Политикой не занимаюсь. Связи у меня только научные. Хотите, покажу переписку?
— Мне нужны адреса людей, которые борются с большевиками!
— Сожалею, помочь не могу. И удивляюсь, как вас могли послать ко мне.
Провокация трещала по швам. Циолковский упорно отказывался признаваться в шпионаже. Более того, начинал подозревать обман:
— Теоретически я согласен с социалистическими идеалами, но с большевиками расхожусь. Впрочем, ничего не имею против монархии, лишь бы миновали ужасы голодной жизни. Проводимые аресты возмутительны. Но мы считаем вас нашими спасителями.
Роковая фраза. Молоков облегченно вздохнул и записал в уме. Есть признание! Циолковский назвал белых спасителями!
Назавтра агент явился снова, уже с «документами». А вскоре в дом ворвались «настоящие» чекисты во главе с комиссаром Полем. Спектакль завершился блестяще. Циолковского арестовали, а Молокова для видимости тоже увели, но тут же отпустили в соседней комнате.
На этом провокатор исчез из истории. Сделал карьеру, судя по всему. А вот старому ученому предстояло пройти сквозь лубянские жернова.
Красные чернила против концлагеря
19 ноября Константин Эдуардович оказался в общей камере на Лубянке. Там, где решались человеческие судьбы одним росчерком пера. Где уводили на расстрел и откуда не возвращались. Тюремная пайка оказалась лучше калужского голодного пайка, но это слабое утешение для человека, которому грозила смерть.
Десять дней в камере не прошли даром. Сокамерники быстро объяснили полуглухому старику правила игры:
— Дед, ты про пацифизм забудь. И про смертную казнь тоже. Скажешь, что за советскую власть, и точка. Иначе пристрелят.
29 ноября состоялся первый допрос. Вел его следователь Ачкасов. Вопрос в лоб он задал сразу:
— Ваши политические убеждения?
— Сторонник Советской Республики, — четко ответил Циолковский.
Ачкасов попытался сбить старика разговорами о науке, а потом неожиданно спросил:
— Почему именно к вам пришел деникинский офицер?
— Не знаю. Видимо, из-за переписки с Федоровым. Я поверил, что он белый, и сказал: «Вы рискуете головой, да и я рискую, если не донесу». Когда он не ушел, я понял, что имею дело с провокатором.
Хитрый ход. Циолковский превратился из шпиона в бдительного гражданина, готового донести на врага.
— В чем себя виновным не признаю, — закончил он показания и расписался: «Циалковский».
Даже фамилию написал неправильно. А Ачкасов не заметил и заверил подпись.
Но следователь не собирался сдаваться. 1 декабря он составил заключение, которое стоит привести целиком:
«Белые не знали Циолковского. Но когда он стал догадываться, что Образцов является подставкой, то ни в чем ему не противоречил и скрыл свою принадлежность к организации СВР. А поэтому предлагаю выслать гражданина Циолковского К.Э. в концентрационный лагерь сроком на 1 год без принудительных работ ввиду старости и слабого здоровья».
Подлый документ. С одной стороны, Ачкасов признавал, что белые Циолковского не знали. С другой, не хотел упускать добычу. Раз нельзя расстрелять, можно сгноить в лагере. Старый больной человек за год точно отдаст концы.
Судьба ученого висела на волоске. И тут в дело вмешался человек, который одним росчерком изменил мировую историю.
Ефим Георгиевич Евдокимов, начальник Особого отдела Московской ЧК. Революционер с 1905 года. Участник штурма вокзала в Перми. Один из организаторов красного террора. Человек, расстрелявший тысячи белогвардейцев в Крыму. Создатель «шахтинского дела». Человек с кровавым прошлым и железной рукой.
Евдокимов внимательно изучил дело № 1096. Прочитал показания, донесения, заключение следователя. И размашисто написал красными чернилами поверх ачкасовского приговора:
«Освободить и дело прекратить. Е. Евдокимов. 1.12.19».
Все. Циолковский оказался на свободе. В тот же день случился забавный казус: старик растерялся, не смог сесть на поезд и попросился обратно в тюрьму переночевать. И его пустили!
— Заведующий Чрезвычайкой очень мне понравился, — писал потом Константин Эдуардович. — Отнесся без предубеждения и внимательно.
Он так и не узнал имени своего спасителя.
А зря. Ефим Евдокимов заслуживал благодарности. Этот человек в решающий момент проявил мудрость и благородство. Спас гения. Сохранил для человечества дорогу к звездам.
Правда, сам он по этой дороге не пошел. 9 ноября 1938 года Евдокимова арестовали по обвинению в измене Родине. 3 февраля 1940-го расстреляли в тех же подвалах Лубянки, где он когда-то спас Циолковского. Вместе с женой и сыном. Целой семьей.
Цена одного росчерка
Вот такая история. Человек, спасший отца космонавтики, сам стал жертвой режима, которому служил.
Без Циолковского не было бы Королева. Без Королева не было бы Гагарина. Без Гагарина СССР проиграл бы космическую гонку. Одна подпись Евдокимова запустила цепочку событий, которая привела человека к звездам.
Страшно подумать, что космическая эра могла закончиться, не начавшись, в подвалах Лубянки зимой 1919 года.