Моя рука лежала в его. Холодная решимость боролась с адреналином, заставлявшим пальцы дрожать. Он почувствовал это и сжал их чуть сильнее. Не для утешения. Для фиксации. Как скрепляют договор.
«С чего мы начнем?» — мой голос прозвучал тихо, но уже без тени неуверенности. Уголки его губ поползли вверх.В этом не было тепла, лишь чистейшее, незамутненное удовольствие от предвкушения игры. «С кульминации.С чуда. Завтра утром я сделаю свой первый шаг. При всех.»
Он отпустил мою руку и, ловко орудуя костылем, подошел к потайной двери. «Мне пора возвращаться в свою клетку.Спокойной ночи, жена. Спокойной ночи, моя госпожа Месть.»
Секретная дверь бесшумно закрылась, оставив меня одну с безумием происходящего. Я не спала всю ночь. Мозг лихорадочно анализировал детали, складывая пазл. Его «случайные» фразы, взгляды, которыми он якобы безучастно следил за мухой на стене — теперь они наполнялись смыслом. Это была разведка.
Утро началось как обычно. Я вошла в его комнату, чтобы помочь ему умыться и переодеться. Горничная уже накрывала стол в столовой для завтрака. Старик Арсеньев, как всегда, был краток и деловит.
Все изменилось, когда мы выкатили кресло в столовую. Виктор сидел в своей привычной позе, уставясь в окно. Но сегодня его плечи не были обвисшими. В них чувствовалась скрытая пружина.
Отец отложил газету. «Ну как,сынок, как спалось?» — его тон был формально-участливым, привычным ритуалом, лишенным смысла. Виктор медленно повернул голову.Не так, как раньше — заторможенно и с усилием. Резко и четко. Его глаза встретились с глазами отца.
«Приснился странный сон, отец, — сказал Виктор. Его голос, тихий и монотонный месяц назад, теперь звучал глубоко и внятно. — Будто я могу ходить.»
Старик Арсеньев побледнел. Он замер с чашкой кофе на полпути ко рту. «Что?..Виктор, что ты несешь?» «Говорю,приснилось, — повторил Виктор с легкой усмешкой. — И ведь как реалистично.»
Он отодвинул поднос на кресле. Потом, глядя прямо в глаза отцу, медленно, с видимым усилием, но абсолютно осознанно поднял правую руку и оперся ею на подлокотник. Весь зал замер. Горничная застыла с серебряным подносом в руках.
«Перестань дурачиться!» — прошипел Арсеньев-старший, но в его голосе был страх. Страх перед тем, что выходит из-под контроля. Но Виктор его уже не слушал.Он перенес вес. Стонал, изображая боль, которую, я теперь знала, он едва ли чувствовал. Его вторая нога дрожала, но уперлась в пол. И он встал.
Это длилось всего несколько секунд. Он покачнулся, и я, по заранее обговоренному плану, бросилась его поддерживать. Он «рухнул» обратно в кресло, тяжело дыша. Но дело было сделано. Чудо свершилось на глазах у свидетелей.
В комнате повисла оглушительная тишина, которую разорвал истошный крик горничной. Старик Арсеньев онемел. Его лицо было маской неверия и растущей паники. Его идеально выстроенный мир, где он был богом, а сын — беспомощным объектом его щедрости, дал трещину.
«Врача! Немедленно вызвать врача!» — наконец выдохнул он, и в его голосе не было радости. Был ужас. Виктор слабо улыбнулся,глядя на меня поверх головы отца. Его взгляд говорил четче любых слов: «Первый ход сделан. Началось.»
В тот же день усадьба наполнилась людьми в белых халатах. Диагнозы, обследования, восторженные возгласы о «феномене воли» и «нейропластичности». Старик Арсеньев пытался контролировать процесс, но его голос уже не был единственным решающим. Виктор, «набираясь сил», начал мягко, но настойчиво диктовать свои условия. Первое — он попросил меня присутствовать на всех консилиумах. «Только с ней мне спокойно.»
Вечером, когда суета утихла, он сказал мне вполголока, пока я поправляла ему подушки: «Он напуган.Он десятилетиями выстраивал империю, где все зависит только от его решения. А теперь появилась сила, которую он не может купить и проконтролировать — собственная воля его сына. Он будет пытаться вернуть контроль. Жди.»
И мы ждали. Я стала его тенью, его голосом, его «руками». Я стала улавливать малейшие изменения в настроении отца, читать скрытые угрозы в его «заботливых» распоряжениях. Мы были идеальным дуэтом: он — мозг, я — чутье. Нас связывала не любовь, а обоюдная, выжженная до тла ненависть к человеку, который решил, что мы — его собственность.
Однажды ночью я проснулась от звука. Приглушенные голоса доносились из кабинета старика Арсеньева. Я прильнула к замочной скважине. Он разговаривал со своим адвокатом. «…пересмотреть все документы о наследстве.Ввести дополнительные пункты о дееспособности. Я не допущу, чтобы он все разрушил в припадке эйфории…»
Я тихо прокралась в комнату Виктора и все ему пересказала. Он лежал с закрытыми глазами, но по напряжению его я поняла — он не спит. «Спасибо,— тихо сказал он. — Значит, пора делать следующий ход. Пора показать ему, что его сын не только встал на ноги. Он еще и блестящий стратег. Готовься. Завтра мы идем на войну.»
Он открыл глаза и посмотрел на меня. В них горел тот самый огонь, который я видела в потайной стене. Огонь, сжигающий все на пути. «Наша война.»