Григорий Павлович, заведующий моргом, заглянул в кабинет патологоанатома Алексея Дмитриевича Морозова, который как раз сидел за столом и вел записи в журнале. В этот момент в учреждение только что доставили новую пациентку, и начальник решил сразу предупредить своего подчиненного, чтобы избежать недоразумений.
— Морозов, — позвал он, приоткрыв дверь пошире, — там в прозекторской новенькая прибыла, не пугайся, она в свадебном платье. Прямо с церемонии ее увезли, представляешь? Но слушай внимательно: ее вскрывать ни в коем случае не нужно. Просто оформи все как положено — заключение, протокол, всю бумажную волокиту, — и на этом закончи. А я в благодарность дам тебе пару дополнительных выходных, а то и целую неделю, чтобы отдохнул как следует.
Алексей Дмитриевич, молодой специалист, который только недавно начал работать в этой сфере и еще не потерял свежести восприятия, оторвался от своих заметок и с искренним удивлением уставился на начальника, пытаясь осмыслить услышанное.
— А за что такая неожиданная щедрость, Григорий Павлович? — поинтересовался он, откладывая ручку в сторону. — Это же не какой-то криминальный случай, верно? Что-то подозрительное в ее смерти?
Начальник, опытный мужчина средних лет по имени Григорий Павлович Сидоров, который давно привык к подобным ситуациям в своей работе, отмахнулся рукой, словно отгоняя назойливую муху, и усмехнулся уголком рта.
— Да брось, Морозов, какой там криминал, — отмахнулся он спокойно, но твердо, опираясь на дверной косяк. — Просто ее муж — мой старый приятель, мы с ним еще в детстве вместе бегали по дворам, делились секретами и мечтали о будущем. Он подошел ко мне лично, с просьбой, чтобы мы не трогали скальпелем это идеальное тело его супруги, не портили ее внешний вид. Ты же понимаешь, в такой момент человеку хочется сохранить хоть что-то нетронутым. Усек? Не подведи.
Алексей Дмитриевич, все еще переваривая информацию, кивнул, хотя внутри него уже зашевелились сомнения.
— Ладно, Григорий Павлович, разберусь, — буркнул он, возвращаясь к журналу и беря ручку в руки, чтобы не показывать своего внутреннего конфликта. — Как будто я после всего этого морга ее увижу вживую.
В глубине души он саркастически подумал: "Прекрасное тело, говоришь? А у нас здесь свои правила, строгие протоколы, которые никто не отменял. И кто потом будет отвечать, если вскроется какая-то нестыковка в документах или в процедурах?" Он аккуратно дописал последнюю строку в таблице, где фиксировал предыдущий случай, и с тихим щелчком закрыл журнал, чувствуя, как напряжение накапливается в плечах.
Чтобы немного развеяться перед тем, как направиться в прозекторскую и столкнуться с этим странным заданием, Алексей Дмитриевич решил выйти на свежий воздух — во двор морга, где хотя бы дул прохладный ветерок, разгоняя тяжелый запах формалина и стерильности. Он быстро накинул свою потрепанную куртку, висевшую на спинке стула, и шагнул наружу, где осеннее солнце слабо пробивалось сквозь облака. Григорий Павлович уже сидел в своей машине — стареньком седане, который он всегда парковал у служебного входа, — и, заметив подчиненного, приветливо подмигнул фарами, словно подтверждая их негласное соглашение. Алексей Дмитриевич поднял руку в ответном жесте, показывая, что все понял и просьбу выполнит, хотя и с внутренним сопротивлением. Начальник удовлетворенно кивнул и, не выходя из авто, нажал на газ, укатывая по своим делам — наверное, на очередную встречу с друзьями или по личным вопросам, которые всегда ставил выше рутины.
"Отличная работенка, — подумал Алексей Дмитриевич с ноткой раздражения, глядя вслед удаляющемуся автомобилю. — Приезжает, когда вздумается, уезжает пораньше всех, а нам только странные поручения раздает, да еще такие, от которых мурашки по коже". Он постоял еще пару минут во дворе, поеживаясь от прохладного, неустойчивого ветра, который шевелил опавшие листья на асфальте, и наконец повернул обратно в здание.
"Не, ну их, эти обещанные выходные, — решил он про себя, ускоряя шаг. — Хоть пару дней, хоть неделю — какая разница. У каждого из нас свои должностные обязанности, четкие инструкции, и я не намерен их нарушать только из-за чьих-то личных связей". С этой решимостью он стремительно вошел в холодную прозекторскую, где воздух был пропитан знакомым стерильным холодом, и сразу же сосредоточился на работе, не желая тратить время на лишние эмоции.
Не поднимая глаз на прибывшую, чтобы не отвлекаться на внешние детали, Алексей Дмитриевич надел резиновые перчатки, которые всегда лежали наготове на металлическом столе, аккуратно разрезал свадебное платье — тонкую белую ткань с кружевными вставками, — так, чтобы его можно было легко снять и сохранить для последующих процедур, если потребуется, и принялся за стандартный осмотр тела. Однако, даже не желая этого признавать, он отметил про себя, что назвать это тело настоящим трупом было бы преждевременным — оно еще сохраняло признаки недавней жизни. Кожа оставалась теплой на ощупь, не успевшей окоченеть, цвет ее был почти живым — бледно-розовым, с едва заметными синими прожилками вен под поверхностью и красноватыми пятнами от пищевой аллергии, которые проступали на руках и шее. Голова молодой женщины, несмотря на все усилия Алексея удерживать ее в правильном положении на каталке, упорно склонялась набок, и это заставило его заподозрить возможную травму шеи или позвоночника — типичный признак, который он видел не раз в своей практике.
"Да что это я? — спохватился он вдруг, отстраняясь и вытирая пот со лба тыльной стороной перчатки. — Сначала же нужно ознакомиться с сопроводительным листом, чтобы понять полную картину, а не гадать на кофейной гуще". Он потянулся к бумаге, лежавшей на краю каталки, и развернул ее, пробегая глазами по строчкам.
"Так, четвёртая степень анафилактического шока, вызванного острой аллергической реакцией на неизвестное вещество, — прочитал он вслух тихо, для себя. — Артериальное давление и пульс не определяются, дыхание отсутствует, сердечная деятельность остановлена, зрачки расширены и фиксированы. Ладно, давай проверим все заново, по полной процедуре". Он тщательно перепроверил все показатели, используя стандартные инструменты, и включил оптический прибор для проверки реакции зрачков на свет — рутинный шаг в таких случаях. Но в этот миг его рука внезапно дрогнула, и прибор едва не выскользнул из пальцев. Под ярким лучом света зрачки усопшей — или той, кого все считали усопшей, — начали медленно, но уверенно сужаться, реагируя как у живого человека. Алексей Дмитриевич выключил прибор, замер на секунду, а потом еще раз внимательно осмотрел все тело, проверяя признаки жизни в других местах — дыхание, пульс на сонной артерии.
"Да нет же, она не мертва, — пронеслось в голове, как удар грома. — Ей срочно нужна медицинская помощь, настоящая реанимация, а не формальности". Внутренний голос, голос профессионала, подгонял его: "Не медли, звони сейчас же". Он потянулся к телефону на стене прозекторской и набрал номер.
— Алло, реанимация? — произнес он четко, стараясь не паниковать. — Это Морозов из морга беспокоит. Срочно! У меня здесь женщина в состоянии анафилактического шока, четвёртой степени, все признаки остановки сердца, но только что заметил реакцию зрачков. Дуйте сюда немедленно с полным набором препаратов и оборудованием, каждая минута на счету.
Повесив трубку, он еще раз взглянул на сопроводительный лист, теперь уже на имя пациентки, и его тело пронзила дрожь — от головы до ног.
"Анна Сергеевна Зайцева... Аня", — прошептал он, подходя ближе к каталке и вглядываясь в лицо. Неудивительно, что он не узнал ее сразу: лицо опухло от аллергической реакции, а поверх всего этого лежал толстый слой свадебного макияжа — яркие тени, румяна, помада, — который скрывал естественные черты. На нижнем веке дрожала тень от накладных ресниц, брови были идеально подведены карандашом, губы казались искусственно пухлыми от филлеров. Алексей Дмитриевич стоял над ней, и в голове вихрем пронеслись воспоминания: зачем она так жестоко обошлась со своей нежной, природной красотой, которая когда-то завораживала всех вокруг? Ведь теперь разглядеть в ней ту самую Аню можно было только по одной характерной отметине — маленькой темно-коричневой родинке размером со спичечную головку, расположенной над старым, почти зажившим шрамом от аппендицита на животе, из которой в разные стороны торчали тоненькие волоски, словно паутинка. Когда-то Лёша, как она его звала, посмеиваясь над этой родинкой, называл ее "мой любимый паучок" и подшучивал:
"С такой меткой ты точно никогда не потеряешься, даже в самой густой толпе".
А Аня в ответ хохотала, откидывая голову назад, и парировала:
— А почему я вообще должна потеряться? Я же не планирую сбегать из дома или записываться в отряд горных спасателей, чтобы блуждать по перевалам.
"Ну, мало ли что в жизни случается, — отвечал он многозначительно, поднимая указательный палец вверх, как строгий учитель. — Ситуации бывают разные, непредсказуемые". А она, не давая ему договорить, целовала в лоб и легонько шлепала по макушке:
— Не умничай, Лёш, хватит философствовать!
— и тащила его из уютного кафе на набережную, где они часами гуляли, держась за руки, среди других влюбленных парочек, наслаждаясь безмятежным вечером.
В этот момент в прозекторскую влетел коллега из реанимации — крепкий мужчина в зеленом костюме, с сумкой оборудования через плечо, — и сразу же принялся за дело, подсоединяя капельницу к руке Анны и готовя инъекции.
— Что у нас здесь? — спросил он на ходу, не отрываясь от работы, проверяя вены. — Полная остановка или пограничное состояние? Расскажи, что именно заметил, чтобы я сразу понял, с чем имею дело.
Алексей Дмитриевич, все еще потрясенный узнаванием, кивнул в сторону каталки:
— Анафилаксия, как в листе указано, но зрачки реагируют — значит, шанс есть. Держи меня в курсе, ладно? Позвони, как только стабилизируете, потому что это не просто пациентка для меня.
Реаниматолог, вкалывая препарат, бросил быстрые глаза на Морозова и усмехнулся:
— Знакомая твоя, что ли? Или родственница какая? А то ты весь бледный стоишь, как будто сам шок пережил, и не отводишь от нее глаз.
— Ну, да, можно сказать, почти, — угрюмо отозвался Алексей Дмитриевич, отходя в сторону, чтобы не мешать. — Старая история, но долгая, из тех, что не забываются.
Коллега кивнул понимающе, мол, пригляжу за ней, как за своей, и продолжил процедуру, бормоча под нос инструкции медсестре, которая только что вошла следом. Они с Аней действительно были красивой парой в те далекие студенческие годы — оба стройные, полные энергии, с заразительным смехом и легкостью в общении, которая притягивала взгляды в любой компании. Лёша, мечтавший тогда о работе на скорой помощи, где можно спасать жизни на ходу, знал бесчисленное множество забавных историй из медицинской практики, которые рассказывал с таким артистизмом — меняя голоса, мимику, жесты, — что слушатели буквально покатывались со смеху, забывая о всех заботах. При этом он оставался серьезным и собранным, когда речь заходила об учебе или будущей профессии, — начитанный, с острым умом, всегда готовый к глубоким разговорам. Аня рядом с ним чувствовала себя в полной безопасности, уверенно и уютно, как будто весь мир становился проще и добрее.
"Такому парню, как Лёша, можно без опаски доверить свою судьбу целиком, — думала она про себя, глядя на него с теплотой. — Он не подведет, всегда поддержит". Но отец Ани, успешный владелец крупной транспортной компании Владимир Михайлович Зайцев, строгий и амбициозный мужчина, который сам пробился в жизни с нуля, не видел в Алексее достойного кандидата для своей утонченной дочери. Когда Аня наконец решилась представить его родителям на семейном ужине, отец весь вечер молчал угрюмо, а потом, отведя ее в сторону после гостей, разразился гневной тирадой.
— Нет, Аня, я решительно не понимаю, что ты в нем нашла такого особенного, — начал он, повышая голос и расхаживая по гостиной. — Мало того, что я смирился с твоим упрямым выбором профессии врача, которая, по-моему, совсем не для тебя, так ты еще и жениха подыскала из той же категории — скромных тружеников без особых перспектив. Но знай: я никогда не дам благословения на ваш союз, и точка.
— Пап, ну почему 'скромных тружеников'? — пыталась возразить Аня, краснея от обиды за любимого, но стараясь говорить спокойно. — Лёша очень умный, целеустремленный парень, он не остановится на полпути и обязательно добьется успеха — получит научную степень или хотя бы звание заслуженного врача, как его отец когда-то. Ты же сам всегда говорил, что главное — характер и упорство.
— А где ты видела ученых на скорой помощи? — фыркнул отец, не слушая. — Это же тяжелая, изнуряющая работа, как у уборщика или грузчика. И твоя жизнь с ним будет такой же — без лоска, без комфорта. Все, разговор окончен, больше ни слова об этом нищеброде, — отчеканил он и, не дослушав, вышел из комнаты, громко хлопнув дверью, оставив дочь в одиночестве.
Аня бросилась лицом в подушку на своей кровати и зарыдала навзрыд, чувствуя, как обида и беспомощность переполняют ее.
"Да что ж такое творится? — думала она сквозь слезы, сжимая кулаки. — Двадцать первый век на дворе, а у нас дома все по старинке, как в каком-то патриархальном укладе: с этим не общайся, на того не смотри, а то не одобрю. Вот возьму и сбегу с Лёшей в другой город, подальше от всего этого, чтобы жить по-своему". Но сбежать не получилось — реальность оказалась жестче ее фантазий. Лёша, узнав от нее о недовольстве отца, конечно, расстроился, нахмурился и долго молчал, переваривая новость, но потом твердо заявил, что против воли родителей, особенно таких влиятельных, как Зайцев, идти нельзя — это только все усложнит.
— Анечка, давай подождем немного, — предложил он мягко, обнимая ее за плечи в тихом уголке университетского коридора. — Вот закончим учебу, получим дипломы, устроимся на работу, станем самостоятельными — и тогда никто не сможет нам указывать, как жить. Мы сами будем хозяевами своей судьбы, поверь мне, это всего лишь вопрос времени.
Аня, хоть и нехотя, согласилась, вытирая слезы рукавом блузки, потому что любила его слишком сильно, чтобы спорить. Но с каждым днем терпеть тиранство отца становилось все тяжелее — он усилил контроль, приставил к ней личного телохранителя, который следил за каждым шагом, и даже установил в ее комнате скрытый жучок для прослушки разговоров по телефону, чтобы перехватывать любые упоминания о Лёше. К счастью, Аня случайно наткнулась на это устройство во время уборки и с тех пор стала осторожнее, шепотом общаясь с любимым или вообще избегая звонков. Теперь они виделись только в стенах университета — на лекциях или семинарах, — да еще на совместной практике в больнице или даже в морге, где Лёша иногда помогал. О былых прогулках по городскому пляжу, вечерних посиделках в кафе или романтических вечерах на набережной не могло быть и речи — отец пресекал все попытки.
Наконец, годы учебы и ординатура остались позади, и молодые врачи вышли на свои первые настоящие рабочие места, полные надежд и амбиций. Аню отец, используя свои связи, устроил в престижную частную клинику, где она могла работать в комфортных условиях, без ночных дежурств. А Лёша, верный своему выбору, решил начать карьеру именно в морге — тем более, что за время учебы он успел освоить две смежные специальности, патологоанатомию и судебную медицину. От первоначальной мечты о скорой помощи он отказался, надеясь, что со временем Владимир Михайлович смягчится и все-таки даст согласие на их брак, увидев, как Лёша старается. Но однажды вечером, возвращаясь домой после позднего дежурства, Алексей Дмитриевич услышал за спиной тихий шелест приближающейся машины — иномарки с тонированными стеклами. Он обернулся инстинктивно, и в тот же миг из нее выскочили трое крепких парней в черной спортивной одежде, с короткими стрижками и злобными лицами. Они набросились на него без слов, нанеся несколько точных ударов — в голову, чтобы оглушить, и под ребра, чтобы сбить дыхание, — все с профессиональным расчетом, чтобы не оставить видимых следов или переломов, которые можно было бы предъявить в полиции. Лёша упал на тротуар, корчась от боли, а один из нападавших, наклонившись, прошипел ему в ухо:
"Это предупреждение от босса. Еще раз сунешься к Ане — и не только тебе, но и твоим сестренкам-двойняшкам придется плохо. Мы знаем, где они гуляют после школы".
Алексей Дмитриевич все понял мгновенно — это была работа людей отца, которые выследили его адрес и узнали о двух младших сестрах-близняшках, которых он обожал и всегда опекал, как отец. Он вспомнил, как эти девчушки, еще школьницы, доверчиво льнули к нему после уроков, рассказывая о своих мелких приключениях, и как он обещал им защиту от всего мира. Рисковать их безопасностью он не стал, поэтому на следующий день твердо сказал Ане по телефону, что они должны расстаться навсегда, без оглядки назад.
— Прости, Аня, но так надо, — произнес он хрипло, стараясь не сорваться на эмоции. — Твой отец не шутит, и я не хочу, чтобы из-за меня пострадали невинные. Забудь меня, живи своей жизнью, это единственный выход.
Девушка впала в настоящее отчаяние — она звонила ему без остановки, слала сообщения, умоляла не бросать, предлагала просто собрать вещи и уехать вместе в любой конец страны, подальше от отцовского влияния.
— Лёш, пожалуйста, не делай этого, — рыдала она в трубку. — Моим сестрам ничего не угрожает, это же блеф, отец не способен на такое! Давай просто уедем, начнем все заново, без него, найдём работу, снимем квартиру — всё будет хорошо, поверь.
Но Лёша уже принял решение, не желая связываться дальше с этой семьёй, и чтобы не поддаться ее настойчивости, сначала заблокировал номер, а потом и вовсе сменил сим-карту, отрезав все пути для связи. Прошло несколько лет после ординатуры — Лёша уехал в Москву на второе образование, углубляя знания по специальности, — и вдруг ему позвонил общий знакомый из университета, возбужденно тараторя в трубку.
— Алёха, слыхал последние новости? — выпалил он без предисловий. — Шок просто!
— Какие новости? — отозвался Лёша, сидя в аудитории на семинаре и стараясь говорить тихо. — Говори быстрее, а то меня сейчас выгонят.
— Ты что, опять учишься? Ого, не устаешь? Ладно, слушай: твоя Аня разбилась на машине в хлам. Отец подарил ей свежую иномарку на день рождения, а она умудрилась влететь в столб на полной скорости. Выжила-то выжила, но теперь... в общем, лучше бы нет, говорят.
— Да ты что? — ахнул Алексей Дмитриевич, выходя в коридор. — Слушай, давай я тебе перезвоню вечером, когда освобожусь, расскажешь подробнее.
Вечером, набрав номер, он узнал всю картину: Владимир Михайлович объявил о помолвке Ани с своим давним партнером по бизнесу — солидным мужчиной, старше нее на добрых двадцать пять лет. В честь этого и подарил машину, чтобы дочь могла ездить с шиком. Но Аня недолго наслаждалась подарком: авария привела к компрессионному перелому шейного позвонка со смещением, и врачи сказали, что шансов на полное восстановление мало — она осталась прикованной к инвалидной коляске.
— Ничего себе, — прошептал Лёша, опускаясь на стул в своей съемной квартире. — А она часом не нарочно это устроила? Чтобы не выходить за этого старика, который ей в отцы годится.
— Вот этого я точно не знаю, — признался приятель, понижая голос. — Но поговаривают, что жених после всего этого отказался от свадьбы, сославшись на 'непредвиденные обстоятельства'. А Зайцев теперь в бешенстве, того и гляди взорвется от злости. Дела-а...
— Да уж, дела, — пробормотал Алексей Дмитриевич, потирая виски. — А ты не в курсе, она еще в больнице лежит или уже дома? Может, я как-нибудь наведаюсь, поддержу.
— Вроде дома уже, но теперь это не та Аня, что была — колясочница на всю жизнь. Знакомые шептали, что она даже говорить толком не может от шока.
Приятель еще что-то болтал, но Лёша уже не слушал — в голове крутились планы, как вырваться из Москвы хотя бы на пару дней, чтобы увидеть ее, поговорить. Но когда он наконец приехал и подошел к воротам их особняка, охранник узнал его мгновенно по старым фото и позвал подмогу. Парней выгнали в шею, грубо толкая, и напоследок пригрозили:
"В следующий раз полицию вызовем, и сядете надолго — у босса связи такие, что любого упекут".
С влиянием Зайцева Алексею Дмитриевичу действительно могли подставить любое дело, слепить уголовку из ничего, так что он отступил, не став рисковать. До конца обучения он остался в столице, а вернувшись в родной город, погрузился в подготовку к защите кандидатской диссертации, параллельно подрабатывая в морге, чтобы свести концы с концами.
Теперь, с появлением на его столе тела Анны, все те давние воспоминания нахлынули с новой силой, как волна, смывая годы разлуки. О том, как она названивала ему в те первые дни после разрыва, умоляя вернуться, как предлагала просто взять и уехать вместе, не оглядываясь.
"Какой же я был дурак, — с горечью подумал Алексей Дмитриевич, тряхнув головой, чтобы отогнать наваждение. — Надо было послушать ее тогда, собраться и уехать — хоть в Москву, хоть куда глаза глядят. Тетка моя, папина сестра, наверняка приютила бы нас в своей квартире, не оставила в беде. И тогда с Аней ничего плохого не случилось бы — она была бы здорова, полной сил". Он снова набрал номер реанимации, чтобы уточнить ситуацию. Дежурный врач, усталый, но профессиональный, успокоил:
"Все в порядке, коллега, откачали вовремя. Но она еще очень слаба, потребуется время — думаю, пару недель у нас полежит под наблюдением, чтобы исключить осложнения".
Алексей Дмитриевич с облегчением перевёл дух, опираясь на стену:
— Спасибо, что сообщили. А что именно с ней приключилось, можете рассказать подробнее? Как она дошла до такого?
— Похоже, на свадебном банкете съела что-то строго запрещенное, — ответил дежурный, перелистывая историю болезни. — Аллерген в еде, классика жанра. Но все под контролем теперь.
Анна заговорила только через три недели — до этого Алексей Дмитриевич приходил в реанимацию перед каждым своим дежурством, садился у ее палаты, пытался расспросить о случившемся, но она лишь смотрела на него грустно, молча, с тенью былой теплоты в глазах, не в силах вымолвить слово от слабости. А когда она наконец произнесла его имя, Лёша расплылся в широкой, искренней улыбке, которая осветила все его лицо.
— Анечка, моя ненаглядная, ты меня узнала? — спросил он нежно, беря ее руку в свою. — Я так волновался все это время, каждый день думал о тебе.
Девушка с трудом улыбнулась в ответ, ее губы дрогнули:
— Конечно, узнала, Лёш. Ты ведь совсем не изменился с тех пор — все тот же надежный, заботливый. Не то что я теперь... посмотри на меня, я совсем другая.
На ее ресницах задрожали слезы, и она отвернула лицо к окну, где виднелся серый больничный двор.
— Но как ты дошла до такого, родная? — продолжил он мягко, но настойчиво, садясь ближе. — Ты же врач, как и я, знаешь о своей аллергии на орехи, миндаль и какао. И отец твой наверняка знал — как он мог допустить, чтобы такое появилось на столе?
Аня помолчала, словно взвешивая, стоит ли открываться, ее пальцы слегка сжали его ладонь, и наконец тихо произнесла:
— Я нарочно это сделала, Лёша. Просто не хотела разрушать жизнь своему мужу, который и так влип в эту историю по уши, из-за отцовских интриг.
Алексей Дмитриевич смотрел на нее непонимающе, нахмурив брови:
— Что значит 'нарочно'? Объясни, пожалуйста, я ничего не понимаю, расскажи всё по порядку.
Она продолжила, голос ее был слабым, но полным горечи:
— После той аварии, когда я осталась неподвижной, мой первый жених подошел к отцу и извинился, сказал прямо в лицо, что не готов тратить оставшиеся годы на жену-инвалида, которая будет обузой. Они тогда страшно поругались — крики, скандалы, — и даже разорвали деловое партнерство, которое держало их вместе годами. А папа, в отместку мне, решил наказать по-своему: заявил, что выдаст замуж за первого попавшегося, лишь бы я родила ему внуков-наследников. Я ведь у него единственная дочь, вся надежда на продолжение рода.
— А что же меня не пустили тогда, когда я пытался прийти? — удивился Лёша, вспоминая тот инцидент у ворот. — Выдал бы за меня, как за первого встречного, и все проблемы решены.
Аня с трудом покачала головой, морщась от боли:
— Нет, Лёш, хоть за бомжа, хоть за бродягу с улицы — но только не за тебя, этого 'врачишку', как он тебя называл. Он всегда тебя недолюбливал.
— Но почему именно? — не унимался Алексей Дмитриевич, сжимая ее руку сильнее. — Что я ему такого сделал, чтобы так ненавидеть?
— Думаю, он просто ревновал, — вздохнула она. — Понимал, что я шла против его воли, поступала на медицинский, выбирала профессию — все только из любви к тебе. Не мог с этим смириться, злился, что ты сильнее его влияния. Вот и нашел нового кандидата среди своих приятелей по бизнесу. Евгений, мой нынешний муж, хотел жениться на своей девушке, но для этого нужно было купить квартиру. Взял у папы деньги в долг на первоначальный взнос, но не смог вернуть вовремя — задержки, форс-мажоры. Отец начал давить на него всеми способами: звонки, угрозы, давление через общих знакомых, но ничего не помогало. Тогда его просто притащили к отцу силой — предварительно хорошенько отметелили, чтобы был сговорчивей. И папа поставил ультиматум: готов простить долг полностью, если Евгений женится на его дочери, возьмет нашу фамилию и обеспечит как минимум двух здоровых наследников для семьи.
— Ничего себе условия, — изумился Лёша, качая головой. — Да с твоими-то травмами после аварии ты могла просто не выжить при родах, это же огромный риск.
— Могла, да, — подтвердила Аня устало. — Но отец был уверен, что за его деньги врачи сотворят чудо, сделают невозможное. Ты же знаешь его отношение к медикам — как к слугам, которые должны выполнять любой каприз.
— Да уж, эта его патологическая неприязнь к людям в белых халатах, — пробормотал Алексей Дмитриевич, отводя взгляд. — Ладно, а с анафилаксией-то как? Расскажи, как ты ее спровоцировала?
— Я попросила Евгения заказать на свадьбу пирожные именно с миндалем, орехами и шоколадной глазурью, — призналась она, опуская глаза. — Сказала, что обожаю такие, а отец из вредности отказывался их включать в меню, мол, 'не по сезону'. Он поверил, не заподозрил подвоха, и сделал все, как я просила. А я потом съела почти целое блюдечко — знала, что реакция будет сильной.
— Господи, Аня, да разве можно так безответственно относиться к своей жизни? — воскликнул Лёша, но в голосе сквозила не осуждение, а боль. — Ты же врач, понимаешь все последствия!
— Можно, когда тебя не дают свободно дышать, — ответила она, и голос ее сорвался на шепот. — Когда на каждом шагу заставляют делать то, чего не хочешь, ломают все твои мечты. Папа всегда считал, что так проявляет любовь и заботу — контролируя каждый миг. А что я при этом чувствую, он никогда не спрашивал, даже не пытался понять.
На ее крик — тихий, но полный отчаяния — в палату вбежал лечащий врач, средних лет мужчина с усталым лицом, и строго взглянул на посетителя.
— Морозов, вы зачем пациентку расстраиваете? — упрекнул он, проверяя мониторы. — Она только-только стабилизировалась.
Алексей Дмитриевич пожал плечами, вставая:
— Извините, просто разговор зашел о прошлом.
Доктор повернулся к Ане, и его тон сразу смягчился, стал почти отеческим:
— Пожалуйста, не нервничайте, Анна Сергеевна. Вы уже на пути к выздоровлению, идете на поправку потихоньку. А если еще один стресс — придется вас задержать в больнице подольше, на всякий случай.
Он кивнул Лёше, приглашая выйти в коридор вместе:
— Пойдемте, обсудим ее состояние подробнее.
Только что в наше отделение поступил еще один Зайцев — ее отец, Владимир Михайлович. У него обширный инфаркт миокарда, и, честно говоря, я не ручаюсь, что он выкарабкается — поражение слишком серьезное.
Владимир Михайлович и в самом деле не смог пережить эту тяжелую сердечную катастрофу, несмотря на то что ему оперативно провели стентирование коронарной артерии в экстренном порядке. Размер поражения сердца оказался огромным, необратимым, и мужчина скончался, так и не приходя в сознание, в окружении мониторов и врачей. Узнав об этом, новоиспеченный муж Анны Евгений Константинович Зайцев — он успел взять фамилию жены по условиям сделки — немедленно подал заявление на развод, не желая больше связываться с этой семьей. Он пришел к ней в палату с пачкой документов и повесткой в суд, выглядя виноватым, но решительным.
— Аня, я понимаю, что теперь остаюсь в долгу перед тобой и постараюсь выплатить все до копейки, но постепенно, как смогу, — начал он, садясь на край стула и избегая ее глаз. — А выполнять эти безумные требования твоего отца — жениться по принуждению, брать фамилию, рожать наследников — прости, но я не согласен. Ты и сама не захотела бы жить с человеком, который к тебе ничего не чувствует, просто из-под палки, это же не жизнь, а тюрьма.
Аня кивнула слабо, слезы снова навернулись на глаза:
— Ты прав, Женя. Иди, не держу. Смерть папы... она меня потрясла до основания.
Владимир Михайлович был еще не старым человеком, бодрым и энергичным на вид, но никогда не отказывал себе в слабостях — курил пачку в день, пил дорогой коньяк, ел жирную, калорийную пищу без меры. Он считал, что как успешный бизнесмен, который сам, без посторонней помощи, вырастил дочь после смерти жены, имеет право на все удовольствия мира — если не на все, то на многое. Врачей он презирал всю жизнь, давно не проходил обследований, полагаясь на "хорошую наследственность" от сибирских родителей — крепких, выносливых людей. Но дед и бабушка Ани были тихими, добрыми душами, без его вспыльчивости, а Владимир начинал кипеть по любому поводу, требуя, чтобы все вокруг принимали только его мнение за истину в последней инстанции. В этом стремлении к абсолютному контролю он иногда переходил грань, становясь настоящим деспотом в собственной семье.
— Это я его убила, Лёш, — сказала Аня, когда Алексей Дмитриевич пришел ее навестить на следующий день после похорон. — Я такая же упрямая, как он, своими выходками довела до стресса, до инфаркта.
— Нет, Анечка, это не твоя вина, — возразил он твердо, но ласково, гладя ее по волосам. — Он сам годами вредил своему здоровью — курением, образом жизни, игнорируя все предупреждения. Нельзя винить себя за чужие ошибки. А твоей вины в этом точно нет, поверь, это его собственные решения привели к такому концу.
После выписки из больницы Алексей Дмитриевич стал навещать Аню каждый день, без исключений, и теперь уже никто не смел запрещать ему вход в дом — ни охрана, ни слуги. Ведь Анна Сергеевна, передвигаясь на инвалидной коляске с помощью специального мотора, сумела вернуться к довольно активной жизни, не сломавшись. Она пригласила к себе управляющего отцовской компанией — опытного специалиста, который годами работал под началом Владимира Михайловича, — вникла в детали бизнеса, изучила отчеты, контракты и довольно быстро заменила генерального директора, взяв управление на себя. Благо, отец давно переписал все активы на дочь, доверяя ее интуиции. Большую часть времени она работала удаленно из домашнего кабинета, оснащенного компьютерами и связью, так что Алексей Дмитриевич, приходя в гости после смены, первым делом выкатывал ее коляску на улицу, а потом катал по ближайшему тенистому парку, где шелестели листья под ветром, а птицы перекликивались в кронах деревьев, создавая атмосферу спокойствия и умиротворения. Поначалу Аня стеснялась выходить за пределы особняка на коляске — привыкла к образу уверенной, грациозной женщины, — но, видя спокойную уверенность Лёши, его заботу без тени жалости, она постепенно обрела надежду на улучшение.
— Нужно найти тебе толкового массажиста, который поможет с реабилитацией, — предложил он однажды, показывая экран смартфона с объявлениями. — Смотри, здесь куча вариантов, выбирай, кто по душе придется.
Аня пролистала список и остановилась на профиле женщины средних лет:
— Эта, Надежда Фёдоровна. Выглядит спортивно, опытная, обещает результат.
Вскоре Надежда Фёдоровна прибыла к новой клиентке, вошла с порога с улыбкой и уверенным взглядом:
— Деточка, не переживай, ты обязательно снова встанешь на ноги и будешь ходить самостоятельно, я в этом уверена на все сто. Главное — регулярность и вера в себя, без этого никуда.
Она не просто делала массаж — разминала мышцы, стимулировала нервы, — но и заставляла Анну подтягиваться на специальных тренажерах, выполнять несложные упражнения для ног и рук, активно разрабатывать суставы, чтобы вернуть подвижность. Лёша, наблюдая, как Аня старается сквозь боль, не удержался однажды и поцеловал ее в макушку, шепнув:
— Умница моя, горжусь тобой.
— Я просто хочу снова тебе понравиться, как раньше, — призналась она вдруг, краснея и отводя взгляд. — Чтобы ты смотрел на меня не с жалостью, а как на равную.
— А кто тебе сказал, что ты мне разонравилась хоть на минуту? — удивился он, присаживаясь рядом. — Ты для меня всегда самая красивая.
— Ну, ты же не делаешь мне предложение, хотя я уже полгода как разведена официально, — поддразнила она, пытаясь улыбнуться. — Боишься, что откажу?
— Так потому и не делаю, что слишком хорошо тебя знаю, — рассмеялся Лёша. — Ты ведь сразу скажешь: 'Нет, Лёш, я теперь не та, ходишь из жалости, а мне такая жизнь не нужна'. Верно угадал?
Аня задумалась на миг, а потом расхохоталась искренне, впервые за многие годы, и ее смех зазвенел в комнате:
— Слушай, а ты и правда меня наизусть выучил. Именно так бы и ответила, слово в слово.
Она продолжала смеяться, а Лёша залюбовался ее лицом — милым, с ямочками на щеках, обрамленным светлыми вьющимися волосами, которые мягко падали на плечи, — и подумал, что их будущие дети, наверное, унаследуют эту прелесть и будут самыми симпатичными на свете.
Как-то Алексей Дмитриевич пришел раньше обычного, после короткой смены, и услышал из коридора приглушенные всхлипы — Аня плакала. Он бросился в ее комнату и увидел: она лежала на полу, опрокинув коляску, а рядом валялись костыли, которые она явно пыталась использовать.
— Милая, что стряслось? Упала? — забеспокоился он, подбегая и помогая подняться осторожно, поддерживая под руки. — Давай, опирайся на меня, не торопись.
— Нет, Лёш, — глотая слезы и всхлипывая, ответила она, цепляясь за его рукав. — Я сама их выкинула в ярости. Никогда не смогу ходить нормально, это все бесполезно, все зря.
— Глупости не говори! — воскликнул он, усаживая ее обратно в коляску и подбирая костыли. — И не с такими повреждениями люди восстанавливаются полностью, возвращаются к обычной жизни. Слушай, нельзя сдаваться на полпути, нужно продолжать тренировки, день за днем.
Он аккуратно поставил костыли под ее подмышки, помог ухватиться покрепче и велел:
— Давай, сделай шаг вперед, потихоньку.
Аня, смущаясь и краснея, переставила ноги — сначала неуверенно, потом чуть смелее.
— Еще раз, и еще, — подбадривал он. — Видишь, отлично получается, ты молодец.
— А вот и нет, — возразила она, останавливаясь и морщась. — Мне больно так, противно и стыдно перед тобой. Как я, такая... калека, буду шагать рядом с таким красавцем, как ты? Все будут смотреть с жалостью.
Она снова залилась слезами, пытаясь отшвырнуть костыли в сторону, но Лёша удержал ее руки мягко, но твердо:
— Вот именно для этого и нужно тренироваться каждый божий день — через боль, через усталость, чтобы однажды ходить без всякой опоры. И не выдумывай насчет 'красавца' — я обычный парень, и для меня ты всегда идеальна.
Наконец, спустя полгода упорных занятий, Аня смогла пройтись без посторонней помощи — правда, походка еще была неуверенной, шаткой, но она шла сама, опираясь только на волю. Лёша, увидев это чудо, подхватил ее на руки в порыве радости и расцеловал в щеки, в губы:
— Ну вот, теперь у тебя нет ни одной причины отказывать мне. Завтра же сделаю предложение, как положено.
— А почему не сегодня? — прошептала она, обнимая его за шею. — Я согласна прямо сейчас.
— Потому что все должно быть красиво, романтично, — улыбнулся он. — Ты заслуживаешь самого лучшего.
На следующий день Лёша пришел с огромным букетом алых роз, перевязанным шелковой лентой, и маленькой бархатной коробочкой с кольцом внутри. А уже через месяц они наконец поженились — скромно, по-настоящему, без помпы. Невеста отказалась от роскошного торжества, хотя средств хватило бы на что угодно, и просто предложила:
— Давай поедем в свадебное путешествие, вдвоем, куда-нибудь экзотично.
Она организовала авторский тур по историческим местам Африки — с сафари, древними руинами и закатами над саванной. И много лет спустя их старшая дочь из троих детей, Мария Алексеевна Морозова, пришла к маме за советом в уютной гостиной их дома.
— Мам, как думаешь, кого выбрать из этих двоих? — спросила она, показывая фотографии на телефоне двух молодых людей — оба симпатичные, но такие разные по характеру и стилю.
Аня призадумалась, разглядывая снимки: один — с обаятельной улыбкой, окруженный компанией, другой — серьезный, с теплым взглядом.
— А ты сама-то почему не решишь? — ответила она вопросом на вопрос, отложив телефон. — Тебе кто из них больше по душе приходит, с кем легче дышится?
— Понимаешь, мам, оба нравятся по-своему, — вздохнула Маша. — Роман — его все девчонки в универе обожают, он такой харизматичный, и семья у него обеспеченная, стабильная. А Ваня с первого курса в меня влюблен по уши, говорит, что если откажу — никогда на другой не посмотрит, будет один навсегда.
— Но раз так, то и думать нечего, дочка, — улыбнулась Аня мудро. — Выбирай того, кто любит тебя по-настоящему, без оглядки. А почему именно его? Потому что настоящая любовь способна творить чудеса, менять жизнь к лучшему, даже когда все против.
Она открыла нижний ящик письменного стола, где хранила старые вещи, и достала потрепанный дневник, в котором когда-то записала всю историю своего нелёгкого пути к счастью — от первой встречи с Лёшей до их собственной свадьбы, включая все преграды и моменты отчаяния, которые они преодолели вместе.
— Вот, почитай, — протянула она дочери. — Там все, как было. Увидишь, что значит выбрать сердцем.