Осень в приамурской деревне Берёзовый Клин пришла постепенно, окрашивая листву в золотые и багряные тона.
Воздух становился прозрачным и звонким, а по утрам уже серебрились инеем крыши домов и пожухлая трава.
Деревня, состоявшая из нескольких улиц, раскинувшихся вдоль грунтовой дороги, жила своей размеренной жизнью. На окраине, за глубоким оврагом, стояло неказистое двухэтажное здание общежития, где жили особые поселенцы — те, кого суд счёл возможным выпустить из мест лишения свободы на вольное поселение.
Они работали на лесопилке и в колхозе, находясь под негласным надзором местного участкового.
Местные к «поселенцам» относились с настороженностью, но в целом терпимо. Некоторые из них даже обзавелись семьями, женившись на местных вдовах или одиноких женщинах.
Одним из таких был Николай Глухов, мужчина лет сорока, тихий и нелюдимый, женившийся на Марии, работнице местной пекарни. Они жили в небольшом домике на самом краю деревни, рядом с берёзовой рощей.
Тишину и покой деревни нарушило событие, случившееся в один из сентябрьских дней.
После уроков из школы не вернулись домой две подруги-пятиклассницы — Катя и Лена. Девочки были как две капли воды похожи — обе светловолосые, веснушчатые, непоседливые. В тот день они, как обычно, собрались идти домой вместе.
«Лен, пойдём через рощу?» — предложила Катя, поправляя ранец на плечах.
«Мамка ругаться будет, опять скажет, что долго», — покачала головой Лена.
«Ну мы быстро! Посмотрим на ёжика, я вчера видела его у пня, и сразу домой!» — уговаривала подругу Катя.
Девочки свернули с главной дороги на тропинку, ведущую через берёзовую рощу. Это был их любимый путь — не такой скучный, как пыльная грунтовка. Солнце пробивалось сквозь золотую листву, птицы перекликались в ветвях. Ничто не предвещало беды.
Когда девочки не пришли к ужину, родители сначала подумали, что они заигрались где-то. Но с наступлением темноты тревога переросла в панику.
«Иван, сходи к Кузнецовым, спроси, у них Лена не заигралась?» — попросила мать Кати, Анна Петровна, вытирая руки о фартук.
Её муж, Иван Сергеевич, уже надевал куртку:
«Бегали уже, нет их там. Пойду по соседям опрошу».
К ночи стало ясно — девочек нигде нет. На следующее утро на поиски поднялась вся деревня. Обходили каждый двор, заглядывали в сараи и погреба, прочесали рощу вдоль и поперёк. К вечеру подключилась милиция из райцентра. Участковый, старший лейтенант Семёнов, организовал прочёсывание леса с собаками.
«Ничего не понимаю, — разводил руками Семёнов, сидя за столом в доме Катиных родителей. — Следы теряются на полпути к роще. Как сквозь землю провалились».
Прошла неделя, другая. Поиски постепенно сворачивались. В деревне воцарилась атмосфера тягостного ожидания и страха. Родители перестали отпускать детей одних, провожали их в школу и встречали после уроков.
А через две недели случилось новое горе. После занятий не вернулись домой ещё две девочки — семиклассницы Наташа и Оля. Их путь тоже пролегал мимо той самой берёзовой рощи.
На этот раз поиски были ещё более масштабными. В деревню прислали дополнительных милиционеров. К прочёсыванию леса подключились военные из соседней части. Искали несколько дней, но снова — никаких следов.
«Да что же это такое творится? — ломала руки бабка Дарья, соседка Глуховых. — Не иначе как леший девок в лесу забирает».
«Брось ты, Дашка, не неси чепухи», — хмурился её муж, но в глазах у него читался тот же немой вопрос.
Деревня жила в состоянии постоянного страха. По вечерам улицы пустели, жители запирали двери на все замки. Дети находились под неусыпным контролем взрослых. Местные мужики даже организовали ночное дежурство, обходя деревню с ружьями.
Так прошла осень и зима. Снег укутал землю толстым белым покрывалом, скрыв под собой все следы. Казалось, тайна исчезновения девочек так и останется нераскрытой.
Весна пришла неожиданно быстро. Снег сошёл почти за неделю, обнажив промёрзшую землю. В один из апрельских дней соседка Глуховых, тётя Поля, собралась варить холодец и вспомнила, что у неё сломалась тяпка для рубки мяса.
«Схожу к Марии, попрошу у неё топорик», — решила она.
Подойдя к дому Глуховых, тётя Поля постучала в дверь. Ей открыл сам Николай.
«Мария дома?» — спросила соседка.
«Нет, в райцентр уехала, за продуктами», — ответил Глухов неохотно.
«А топорик у вас не одолжить? Мясо порубить нужно».
«Под навесом должен быть, берите», — махнул он рукой и захлопнул дверь.
Тётя Поля направилась к небольшому навесу во дворе. Под ним стоял верстак, на котором в беспорядке лежали различные инструменты.
Рядом стояла старая металлическая бочка для воды. Проходя мимо, женщина заметила, что крышка бочки приоткрыта. Из любопытства она заглянула внутрь и отшатнулась, едва не вскрикнув от ужаса.
В бочке лежало тело Марии, изрубленное на куски. Вода была розового цвета.
Тётя Поля, преодолевая оцепенение, сделала несколько шагов назад, затем развернулась и, стараясь не бежать, чтобы не привлекать внимания, вышла за калитку.
Только отойдя на приличное расстояние, она бросилась бежать к зданию сельсовета, где находился милицейский пункт.
Через пятнадцать минут у дома Глуховых уже стояла милицейская машина. Николай был застигнут врасплох за чаем с сушками. Он не сопротивлялся, когда его повели в машину.
На допросе Глухов сначала пытался отрицать свою причастность к убийству жены, но когда следователь из райцентра пригрозил ему полноценным расследованием, он не выдержал и сознался.
«А девочки? Четверо девочек?» — спросил следователь, глядя ему прямо в глаза.
Глухов опустил голову и тихо ответил:
«Это тоже я...»
Он подробно рассказал, как выслеживал школьниц, заманивал их в лес под разными предлогами, затем насиловал и убивал. Тела закапывал в глухих местах рощи.
На вопрос, зачем он брал у них кровь, делая множественные инъекции, Глухов лишь бессмысленно улыбался и что-то бормотал про «вечную молодость».
Места, где были закопаны тела, он указал точно. Раскопки подтвердили его слова. Деревня погрузилась в траур. Горе было всеобщим и невыносимым.
Суд над Глуховым проходил в местном клубе. Зал был переполнен — пришли почти все жители деревни. Когда подконвойный Глухов вошёл в зал, раздался гул негодования. Проклятия. Милиционеры с раскрытыми кобурами были наготове, ожидая попытки самосуда.
Но произошло неожиданное. Отец одной из погибших девочек, Иван Сергеевич, встал и сказал:
«Не надо нам самосуда. Пусть суд решит его судьбу по закону. Мы не хотим марать руки об эту нечисть».
Приговор был суровым — высшая мера наказания. Когда его зачитывали, в зале стояла гробовая тишина.
После суда жизнь в деревне постепенно начала налаживаться. Хотя раны в сердцах людей заживали медленно, они учились жить с этой болью.
В память о погибших девочках в центре деревни поставили небольшой памятник — камень с мраморной доской, где были высечены их имена.
Родители погибших создали фонд помощи детям из неблагополучных семей. На собранные деньги организовали летний лагерь, где дети могли отдыхать под присмотром взрослых.
Иван Сергеевич, потерявший дочь, стал особенно внимательно относиться к деревенским детям. Он организовал кружок резьбы по дереву, где мальчишки и девчонки учились работать с инструментом и создавать красивые вещи.
«Жизнь продолжается, — говорил он часто. — Надо жить ради тех, кто остался, ради будущего».
Однажды весной, когда деревня отмечала день Победы, на площади у памятника погибшим девочкам собрались почти все жители. Дети читали стихи, возлагали цветы. Казалось, что светлая память о невинно погибших помогает живым стать лучше, добрее, внимательнее друг к другу.
Трагедия постепенно отступила, уступая место надежде на то, что ужасы больше никогда не повторятся.
А берёзовая роща, когда-то бывшая местом страшных преступлений, снова стала любимым местом игр деревенских детей. Только под бдительным, не назойливым присмотром взрослых, научившихся ценить каждое мгновение, проведённое с близкими. Жизнь такая хрупкая вещь...