— Гадина! — закричала я и швырнула на пол ее драгоценную косу. — Теперь на своем юбилее будешь самой модной! Лысой!
Тамара Павловна, моя свекровь, осела на табуретку, хватая ртом воздух. Ее рука метнулась к обрубку волос на затылке. В глазах плескался ужас, смешанный с чистой, незамутненной ненавистью. Игорь, мой муж, влетел на кухню и застыл на пороге, глядя то на меня с ножницами, то на рыдающую мать.
А ведь всего год назад я думала, что вытянула счастливый билет. Игорь — заботливый, любящий. А его мама, Тамара Павловна, поначалу казалась просто женщиной старой закалки. Мы влезли в ипотеку на окраине, и пока в нашей бетонной коробке шел ремонт, пришлось переехать к ней в двушку.
— Мариш, ну потерпи полгодика, — уговаривал Игорь, — зато деньги на съеме сэкономим.
Эти «полгодика» превратились в самый длинный год в моей жизни. Тамара Павловна, всю жизнь проработавшая старшей медсестрой в районной поликлинике, считала, что знает всё лучше всех. Особенно — как мне жить.
— Опять макароны? — цедила она сквозь зубы, заглядывая в мою тарелку. — Тебя и так после родов разнесло, куда еще? Игорь мужик видный, найдет себе фифу стройную, пока ты бока наедаешь.
— Тамара Павловна, я кормлю Машеньку грудью, мне нужно хорошо питаться, — оправдывалась я, чувствуя, как краснеют щеки.
— Ой, не рассказывай мне сказки! Раньше в поле рожали и шли дальше пахать, и все худые были! А вы лежите на диванах, заедаете свою лень булками.
Каждый день был похож на предыдущий. То я не так полы помыла — «размазала грязь», то борщ у меня «жидкий, как вода из-под крана», то дочку я слишком легко одеваю.
— Застудишь ребенка! — ворчала она, кутая Машеньку в три слоя одежды, пока та не начинала орать от жары. — Совсем ума нет у тебя.
Я терпела. Ради Игоря. Он метался между нами, как загнанный зверь.
— Мам, ну не лезь ты, — говорил он ей вечерами. — Марина сама знает, она же мать.
— Знает она! — фыркала свекровь. — Смотрю я на вас, поколение безрукое. Ни постирать, ни приготовить. Только в телефонах своих сидеть горазды.
"Господи, еще хотя бы пару месяцев продержаться в этом аду," — думала я, засыпая спиной к мужу после очередной ссоры.
Но главным пунктиком свекрови стали волосы Машеньки. Дочка родилась с чудесными темными кудряшками. К году они уже красиво обрамляли ее личико. Я мечтала, как буду заплетать ей косички, цеплять бантики.
— Надо брить, — как-то заявила Тамара Павловна за ужином.
— Что брить? — не поняла я.
— Ребенка! Налысо! Годик скоро, пора. Чтобы волосы густые выросли, крепкие. А то сейчас — пух один.
— У нее и так прекрасные волосы! — возмутилась я. — Никого я брить не собираюсь. Это предрассудки какие-то.
— Это не предрассудки, а мудрость народная! — отрезала свекровь. — Тебя брили, Игоря брили, и всех нормальных детей брили! А ты, я смотрю, особенная. Хочешь, чтобы у дочки три волосины в шесть рядов было?
Этот разговор повторялся почти каждый день. Я стояла на своем, Игорь меня поддерживал, и Тамара Павловна, казалось, смирилась. Даже стала какой-то подозрительно ласковой.
А потом настал тот самый день. У меня запись на маникюр — первый раз за год. Вырваться из дома на два часа казалось подарком судьбы. Игорь на работе, и я, скрепя сердце, попросила свекровь посидеть с Машей.
— Конечно, деточка, поезжай, отдохни, — проворковала она. — Я за внучкой присмотрю, не волнуйся. Все будет хорошо.
Ее слащавый тон меня насторожил, но желание сбежать из четырех стен было сильнее. Я оставила ей бутылочки, пюре, подгузники и уехала.
В салоне я не могла расслабиться. Какое-то нехорошее предчувствие сверлило мозг. Я позвонила ей через час.
— Все в порядке, Мариночка, — бодро ответила она. — Машенька покушала, сейчас спит. Ангелочек, а не ребенок.
Ее голос был слишком веселым. Меня аж затрясло. Закончив с ногтями, я пулей полетела домой.
Вошла в квартиру — тишина, аж в ушах звенит. Сердце колотилось как бешеное. В комнате на диване сидела Тамара Павловна, невозмутимо вязала. «А, Мариночка, вернулась?» — улыбнулась она так сладко, что у меня зубы свело. — «Машенька спит, утомилась». Я, стараясь не шуметь, на цыпочках подошла к кроватке, молясь, чтобы все мои страхи оказались просто бредом. Заглянула... и чуть не упала.
Моя кудрявая девочка была абсолютно лысой. Ее голову, видимо, побрили машинкой под ноль.
— Что… это… такое? — прошептала я, не веря своим глазам.
Свекровь подняла на меня невозмутимый взгляд.
— А что такое? Я же говорила, что так надо. Для ее же блага сделала. Теперь у нашей девочки коса до пояса вырастет, вот увидишь. Скажешь мне еще спасибо.
В голове стало тихо-тихо, будто весь мир выключили. А потом кровь с шумом ударила в уши. Вся злость, которую я глотала этот год, подкатила к самому горлу. Я ничего не сказала. Не закричала. Я молча развернулась и пошла на кухню.
Я вспомнила ее ехидную ухмылку, когда она просила меня купить ей новую краску для волос: «На юбилей к подругам иду, надо свою косу в порядок привести».
Ее шикарная, крашеная в каштановый цвет коса, которой она так гордилась. Моя рука сама нащупала в ящике большие кухонные ножницы.
— Тамара Павловна, идите сюда, пожалуйста, — позвала я ледяным голосом. — У вас на плите что-то убежало.
Она недовольно вошла на кухню. Когда она повернулась к плите, я схватила ее за волосы. Она взвизгнула от неожиданности. Один щелчок ножниц — и ее гордость безжизненно упала на старый линолеум.
И вот теперь мы стоим посреди кухни. Я с ножницами. Она — рыдающая и опозоренная. И Игорь, мой муж, который должен выбрать чью-то сторону.
— Она… она изуродовала твою дочь! — выкрикнула я ему. — А я просто вернула долг!
Игорь посмотрел на меня с ужасом. «Марина, ты... ты с ума сошла?» — прошептал он, глядя то на ножницы в моих руках, то на рыдающую мать. На секунду мне показалось, что он сейчас бросится защищать ее. Но потом его взгляд упал на обрубок волос на полу, и он, кажется, все понял. В его глазах была боль и растерянность. Он медленно подошел ко мне, осторожно забрал из моих рук ножницы, а потом крепко обнял.
— Поехали отсюда, — тихо сказал он. — Прямо сейчас. К моим друзьям на дачу. Куда угодно.
Мы ушли, оставив Тамару Павловну выть в пустой квартире. Мы не общаемся уже три месяца. Игорь полностью на моей стороне, но я вижу, как он страдает без матери. Иногда ночами он сидит на кухне и молча смотрит в телефон на ее старые фотографии. А я смотрю на отрастающий ежик на голове дочки и думаю: я поступила как стерва, защищающая своего ребенка, или как монстр, разрушивший семью? И не знаю ответа.