Стены больничной палаты были унылого, выцветшего цвета. Такого цвета бывает вода, в которой полощут кисточки акварелью — ни то серый, ни то зеленый, грязный и безжизненный. Алина смотрела на них уже пятый день, и ей казалось, что она скоро выучит каждую трещинку, каждое пятнышко.
Рука инстинктивно легла на еще плоский живот. Там, под ладонью, билась крошечная жизнь. Ее жизнь. Их жизнь. Пока что очень хрупкая и требовавшая тишины, покоя и этих капельниц, из которых в вену медленно полз простецерон — гормон, призванный удержать малыша внутри.
Восьмая неделя. Самый опасный рубеж. Врачи говорили «угроза», говорили «полный покой», говорили «надеемся сохранить». И Алина лежала. Лежала и думала о море.
Всего пару недель назад они с Максимом, сгорая от счастья и предвкушения, купили две горящие путевки в Сочи. Это был их маленький, сумасшедший подарок самим себе перед рождением ребенка. Они представляли, как будут гулять по набережной, загорать, есть свежие фрукты и строить планы на будущее. Мечтали.
А теперь море осталось там, за пределами больничного окна, затянутого пыльной сеткой. Оно было таким же недостижимым, как и ее стабильное состояние.
Дверь палаты скрипнула. На пороге стоял Максим. Муж. Ее Макс. Но сегодня он был какой-то другой. Неулыбчивый, помятый, словно принес с собой всю осеннюю слякоть улицы. В руках он сжимал пакет с яблоками и бутылкой минералки.
— Привет, — тихо сказала Алина, пытаясь поймать его взгляд.
— Привет, — он поставил пакет на тумбочку, сел на стул рядом с койкой и вздохнул так тяжело, будто тащил на себе мешок с цементом. Помолчал, уставившись в пол.
— Как ты? Как малыш? — спросил он наконец, не глядя на нее.
— Пока тихо. Держимся. Врач говорит, что динамика положительная, — она положила руку на его ладонь. Он не отдернул, но и не ответил на прикосновение. — А у тебя как день? Устал?
— Да как обычно. Работа, пробки, — он провел рукой по лицу. — Мама звонила.
Алина внутренне сжалась. Свекровь, Людмила Петровна, редко звонила просто так, чтобы спросить о самочувствии. Обычно это были жалобы на жизнь, на здоровье, на соседей и на то, что сын ее забыл.
— И что Людмила Петровна? — осторожно спросила Алина.
— Да ничего. Скучает. Говорит, что одной тяжело.
Он снова замолчал. В палате повисло неловкое молчание, резанул запах больничной еды из коридора. Алина понимала, что он чем-то подавлен, но боялась спрашивать напрямую. И сама боялась задать главный вопрос.
— Макс, а ты не звонил в турагентство? Насчет путевок? — выдохнула она наконец. — Может, их все-таки можно вернуть? Или хотя бы одну? Деньги лишними не бывают, тем более сейчас.
Максим вздрогнул, словно она его уколола. Он наконец поднял на нее глаза, и в них мелькнуло что-то странное — вина? Раздражение?
— Не… Не звонил еще. Не до того. Не переживай ты из-за этого. Не твоя сейчас забота.
— Но это же наши общие деньги, Макс. Недешевые. Жалко, если просто сгорят.
— Я сказал, не переживай! — он резко поднялся, и стул неприятно заскреб по полу. — Я разберусь. Как-нибудь. Не надо меня грузить этим, ладно? У и без того голова квадратная.
Он отошел к окну, отвернувшись от нее. Спина у него была напряженная, угрюмая.
Алина откинулась на подушку. Комок подкатил к горлу. Это была не просто усталость. В его голосе прозвучала непонятная ей злость и какая-то тайна. Он что-то скрывал. Что-то, что касалось их обоих.
— Ладно, — прошептала она. — Как знаешь.
— Тебе надо отдыхать, а не о деньгах думать, — сказал он, глядя в зарешеченное окно. — Главное — чтобы ты и малыш были здоровы. А отдохну я за двоих. Обещаю.
Он обернулся. Попытался улыбнуться. Но улыбка получилась кривой, натянутой и совсем не похожей на ту, с которой они покупали эти злополучные путевки, строя планы на море, которого теперь не видать ни ей, ни, как вдруг почувствовала Алина, ему вместе с ней.
На следующий день Алина чувствовала себя немного лучше. Тошнота отступала, а от постоянной сонливости осталась лишь приятная расслабленность. Она даже позволила себе помечтать, что все обойдется, и через пару недель ее выпишут домой, к родным стенам, к Максу.
Эти мысли прервал резкий стук в дверь, не предвещавший ничего хорошего. В палату, не дожидаясь ответа, вплыла Людмила Петровна. Она всегда входила так, будто не заходила в комнату, а выходила на сцену, ожидая всеобщего внимания.
— Ну, здравствуй, родная! — голос ее звенел фальшивой, слишком громкой бодростью. — Лежишь тут, бедняжка, скучаешь, наверное?
Свекровь была облачена в новое, яркое пальто и пахла резкими духами, которые в больничной атмосфере казались особенно неуместными. В руках она держала не пакет с полезными фруктами, а красивый кондитерский кулек.
— Я тебе пирожное принесла, «Наполеон», твой любимый, — Людмила Петровна с шумом устроилась на стул, отодвинув томик Алины. — Хотя тебе, наверное, нельзя, растолстеешь еще больше. Но один кусочек не повредит, я думаю.
Алина молча поблагодарила, чувствуя, как подступает знакомая тревога. Визиты свекрови никогда не проходили бесследно для ее нервной системы.
— Ох, и намучилась я сегодня! — свекровь тут же принялась за привычное. — В магазине очереди — просто жуть! Соседка снизу опять музыку ночью включала. И погода отвратительная, сырость, ноги ломит. В такую погоду только на море бы, греться на солнышке.
Она многозначительно вздохнула и посмотрела на Алину, ожидая ответной реплики. Алина промолчала, уставившись в потолок.
— Как самочувствие-то? — продолжила Людмила Петровна, уже без всякого интереса. — Держишься? Молодец. Надо терпеть. Мы, женщины, на то и созданы, чтобы терпеть.
Она покрутила головой, осматривая палату с видом критика, недовольного обстановкой.
— Максим-то мой заходил вчера? Выглядел уставшим, бедняжка. Он так переживает за тебя, совсем замучился. На работе завал, а тут еще эти твои… сложности. Ему бы отдохнуть надо, сил набраться. Перед рождением ребенка мужчине тоже поддержка нужна.
Алина почувствовала укол. Эти «твои сложности» прозвучали как обвинение.
— Он взрослый человек, справится, — сухо ответила Алина.
— Конечно, справится! Я его так воспитала! — вспыхнула свекровь. — Но материнское сердце ведь не обманешь. Вижу, как он изводится. И ведь как некстати все вышло с этим вашим отпуском.
Сердце Алины екнуло. Вот оно, главное.
— Да, жаль. Не судьба, видимо.
— Путевки-то дорогие, наверное? — с feigned невинностью спросила Людмила Петровна, рассматривая свой маникюр. — Непорядок, деньги на ветер выбрасывать. Максим вкалывает, не разгибаясь, а тут такой облом.
— Максим сказал, что разберется. Может, вернет деньги, может, с кем-то из друзей поедет. Ему и правда отдых не помешает, — стараясь звучать спокойно, сказала Алина.
Людмила Петровна замерла, и в ее глазах вспыхнул тот самый огонек, которого так боялась Алина. Хищный, расчетливый.
— С друзьями? — фыркнула она. — Что ты! Они там наклюются, как всегда, и никакого отдыха не будет. Одни головные боли. Нет, это не вариант.
Она придвинулась поближе, и ее голос стал сладким, ядовитым.
— А я вот тут подумала, сынок мой… — она сделала паузу для драматического эффекта. — Путевкам-то зря пропадать? Может, я с тобой съезжу на море? Пока Машка твоя тут лежит. Я ведь тебя одного не отпущу, готовить некому, белье погладить. Заболеешь там без присмотра. Я как мать должна о тебе позаботиться.
В палате повисла гробовая тишина. Алина слышала, как в коридоре катили каталка, и чей-то далекий смех. А здесь, в ее мире, только что рухнуло что-то важное. Она смотрела на ухоженное лицо свекрови, на ее самодовольную улыбку, и не могла поверить в такую наглую, такую циничную эгоистичность.
— Вы… вы с Максом? Вдвоем? — еле выдохнула она.
— Ну конечно! — радостно подтвердила Людмила Петровна, словно предложила сходить за хлебом. — Я его на руках носить буду! Отдохнем, погреемся. А ты тут полежишь, подлечишься. Все в выигрыше будут.
Она встала, потянулась, будто уже чувствуя морской бриз.
— Ладно, я побегу. Максиму обед готовить надо. Ты не скучай, выздоравливай.
Дверь за ней закрылась. Алина неподвижно лежала, вжимая голову в подушку, и смотрела в ту самую трещину на потолке. Теперь она была похожа на зияющую, безобразную рану.
Она ждала, что Максим позвонит, приедет, засмеется и скажет, что это была всего лишь неудачная шутка его сумасшедшей матери. Но телефон молчал. А тишина в палате стала звенящей и абсолютно невыносимой.
Вечер тянулся мучительно долго. Каждая минута казалась часом. Алина ворочалась на койке, не в силах найти удобное положение ни для тела, ни для мыслей. Предложение свекрови висело в воздухе тяжелым, ядовитым облаком. Она пыталась убедить себя, что это просто бред, очередная выходка Людмилы Петровны, направленная на то, чтобы ее позлить. Максим не мог. Он просто не мог на такое пойти.
Она взяла телефон, чтобы написать ему. Пальцы замерли над клавиатурой. Что написать? «Твоя мама предлагала мне поехать с тобой на море вместо меня? Это правда?» Звучало как абсурдный розыгрыш. Она отложила телефон, решив дождаться его визита. Он должен был приехать. Обязательно.
Но когда дверь наконец открылась, и в палату вошел Максим, все ее надежды рухнули в одно мгновение. Он не смотрел на нее. Его взгляд скользил по стенам, по тумбочке, по ее ногам, укрытым одеялом, — куда угодно, только не ей в глаза. Он был бледен, а его движения скованы и резки.
— Привет, — хрипло сказал он, снимая куртку и вешая ее на спинку стула с неестественной аккуратностью.
— Привет, — тихо откликнулась Алина.
Он молча сел, уставившись в пол. Тишина затягивалась, становясь невыносимой. Алина чувствовала, как тревога сжимает ее горто ледяным кольцом. Она должна была спросить. Сейчас.
— Макс… Твоя мама была сегодня, — начала она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Он вздрогнул, словно от удара током.
— Да, знаю, — пробормотал он. — Говорила.
— Она сказала… она предложила… — Алина не могла подобрать слов, они казались слишком нелепыми. — Поехать вам вдвоем на море. Это правда?
Максим сглотнул. Видно было, как напряглись мышцы его челюсти. Он все еще не смотрел на нее.
— Алина, не заводись с самого начала, ладно? — его голос прозвучал устало и раздраженно. — Да, говорили об этом. Мама права — деньги немалые, зря пропадать не должны. А мне, честно говоря, отдых сейчас позарез нужен. На работе аврал, потом с рождением ребенка вообще света белого не увижу. Я выжат как лимон.
Он говорил быстро, сбивчиво, словно отрепетировал эти фразы по дороге.
Алина слушала его, и мир вокруг медленно расплывался, терял краски и смысл. Она не верила своим ушам.
— Ты… понимаешь, что предлагаешь? — прошептала она. — Пока твоя жена, которая вынашивает твоего ребенка, лежит здесь одна, прикованная к капельницам, ты поедешь отдыхать на море? Со своей мамой?
— Ну вот, началось! — он резко вскочил со стула и зашагал по палате. — Я так и знал! Ты всегда все драматизируешь! Я не «поеду отдыхать». Я поеду сменить обстановку, чтобы не сойти с ума от stress! Телефон всегда со мной. Позвонишь в любое время, что случится — я на первый рейс обратно. Какая разница, где я буду? Здесь, на работе или там?
— Разница есть, Максим! — голос Алины наконец сорвался, в нем зазвенели слезы и обида. — Разница в том, что здесь ты бы мог приехать ко мне за час. А там ты в другом часовом поясе! Разница в том, что это наш с тобой совместный отдых, который мы откладывали два года! А ты везешь на него свою маму, пока я лежу здесь! Как ты не понимаешь?
— Я понимаю, что ты не хочешь моего отдыха! — крикнул он в ответ, теряя самообладание. — Тебе лишь бы я сидел тут и трясся над тобой! Я же не врач, я ничем не могу помочь! От моих дежурств у твоей койки тебе лучше не станет!
Он остановился перед ней, тяжело дыша. Его лицо исказила злоба, но где-то глубоко в глазах читался животный, панический страх. Страх перед матерью? Страх перед ответственностью? Алина уже не понимала.
— Так ты серьезно? — спросила она уже почти без эмоций, опустошенная. — Вы с ней летите? Вдвоем?
— Да! — выдохнул он, отводя взгляд. — Да, летим. Завтра вечером рейс. Мама уже вещи собирает.
В палате повисла тишина. Такой густой и тяжелой тишины Алина еще не слышала. Казалось, даже звуки больницы за ее дверью замерли в ожидании.
Она откинулась на подушки и закрыла глаза. Слез не было. Была только пустота и леденящее душу понимание. Понимание того, что человек, которому она доверяла, ради которого ждала этого ребенка, оказался слабым, трусливым и жестоким эгоистом. И его мать оказалась сильнее.
— Хорошо, — тихо, но четко сказала она, открывая глаза. Она смотрела прямо на него, и в ее взгляде не было ни слез, ни мольбы. Только холод. — Летите. Хорошего вам отдыха.
Максим смотрел на нее с растерянностью, ожидая истерики, сцен, упреков. Но этого не последовало. Ее спокойствие было страшнее任何 крика.
— Ну… я тогда пойду. Мне еще дома собраться надо, — неуверенно сказал он, пятясь к двери. — Позвоню тебе, как приземлимся.
Он вышел, прикрыв за собой дверь.
Алина лежала неподвижно, глядя в потолок. В ушах стоял оглушительный звон. Рука снова легла на живот.
— Прости, малыш, — прошептала она. — Прости, что твой папа… такой. Но я буду сильной. Я обещаю. Нас никто не сломает.
Ночь была самой длинной в ее жизни. Алина не сомкнула глаз. Она лежала в темноте и чувствовала, как предательство медленно и методично разрывает ее изнутри. Каждая минута приближала тот момент, когда самолет с ее мужем и свекровью на борту оторвется от земли и унесет их к солнцу и морю. А ее оставит здесь, в больничной палате, с болью, которую она даже не могла описать словами.
Она не плакала. Слезы казались слишком незначительной реакцией на случившееся. Внутри все замерзло. Она думала о том, как еще вчера верила, что это какая-то чудовищная шутка. А теперь это была ее реальность.
Утром пришла медсестра, померила давление, сменила капельницу. Алина механически отвечала на вопросы, ее голос звучал ровно и бесцветно. Мир потерял краски, запахи, вкус. Завтрак стоял на тумбочке нетронутый.
Она взяла телефон. На экране не было ни одного пропущенного звонка от Максима. Ни одного сообщения с извинениями, с признанием, что это была ошибка. Ничего. Только уведомление из банка о списании средств за такси до аэропорта. Ирония судьбы была утонченно-жестокой.
Именно в этот момент, когда она готова была опустить руки, дверь приоткрылась.
— Лина? Можно? — в щель просунулось встревоженное лицо ее лучшей подруги Кати.
Алина лишь кивнула, не в силах говорить. Катя влетела в палату, как ураган, принося с собой запах свежего ветра и внешнего мира. Она несла огромный букет и пакет с домашней едой, но, взглянув на Алину, все это бросила на стул и примчалась к койке.
— Боже правый, Лина, что с тобой? Ты выглядишь ужасно! Что случилось? С малышом все в порядке? — она схватила ее за руку, и ее теплое прикосновение стало первым островком реальности за последние сутки.
Алина попыталась что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался лишь сдавленный, хриплый звук. И тогда плотина прорвалась. Рыдания, которых она себя лишала всю ночь, вырвались наружу. Она плакала молча, содрогаясь всем телом, не в силах остановиться.
Катя, не говоря ни слова, обняла ее и крепко держала, пока та не иссякла. Потом подала ей салфетку, налила воды.
— Теперь дыши. И говори. По порядку.
И Алина рассказала. Сбивчиво, с паузами, сквозь подступающие новые слезы. О визите свекрови. О разговоре с Максимом. Об их решении. О том, что прямо сейчас они, наверное, уже проходят регистрацию в аэропорту.
Катя слушала, не перебивая. Ее лицо постепенно менялось от сочувствия к изумлению, а затем к холодной, беспощадной ярости. Когда Алина закончила, в палате на секунду воцарилась тишина.
— Да они… они просто охренели! — выдохнула Катя, подбирая более мягкое выражение лишь потому, что находилась в больнице. — Это какой-то запредельный цинизм! Ты тут на сохранении, рискуешь ребенком, а они… они на курорт собрались? Мамочка и сыночек? Да у них крыша поехала окончательно!
Она вскочила и начала метаться по палате, словно ища выхода.
— И он даже не спросил тебя? Не посоветовался? Просто принял решение? Да кто он такой после этого?
— Он сказал, что деньги не должны пропадать, — тупо повторила Алина слова мужа.
— Какие нахрен деньги?! — взорвалась Катя. — Это же ваши общие деньги! Куплены в браке? Куплены. Значит, это общее имущество! Он не имеет права единолично распоряжаться им, тем более в ущерб тебе! Юридически он не имеет права!
Она остановилась перед койкой, ее глаза горели.
— Они думают, ты тут слабая и беззащитная и будете молча проглатывать это унижение? Щас мы им устроим курорт! На каком основании он распоряжается общим имуществом, пока ты здесь, по сути, нетрудоспособна? Это же верх наглости!
Алина смотрела на подругу, и лед внутри понемногу начинал таять, сменяясь сначала недоумением, а потом первыми проблесками чего-то нового. Не покорности. Не отчаяния. А гнева. Справедливого, чистого гнева.
— Но что я могу сделать? Они уже улетают…
— А ты уверена, что улетают? — Катя хитро прищурилась. — У них ведь все оплачено? Тур, отель?
Алина кивнула.
— Номер был на двоих. На нас с ним.
— Идеально, — в голосе Кати зазвучали деловые, уверенные нотки. — Значит, ты являесь одним из совладельцев этой туристической услуги. И ты своей доли не отдавала. Лина, хватит реветь. Ты не виновата в том, что они оба — законченные эгоисты. Но теперь надо не ныть, а действовать. У тебя есть телефон? Интернет тут ловит?
— Да… — неуверенно ответила Алина.
— Прекрасно. Первое — находим контакты их туроператора. Второе — пишем гневное, но строгое письмо на почту и дублируем в колл-центр. Третье — звоним им и объясняем ситуацию. У них наверняка есть регламент на такие случаи.
— Но… они же не отменят им поездку просто по моему звонку…
— Еще как отменят! Или сделают так, что отдых им не покажется сахаром! — Катя уже листала на своем телефоне что-то, быстро печатая. — Они незаконно используют твою путевку! Турфирма несет за это ответственность. Они обязаны отреагировать. Главное — описать все четко: вы беременны, находитесь в стационаре, муж без вашего согласия воспользовался вашей общей путевкой, чтобы поехать с третьим лицом. Это нарушение договора.
Алина слушала, и к ней постепенно возвращалась способность мыслить. Катина уверенность была заразительной. Это был уже не беспомощный гнев, а план. Конкретный план действий.
— Ты права, — тихо, но уже твердо сказала Алина, вытирая остатки слез. — Они не имеют права. Ни морального, ни юридического.
— Вот и умница! — Катя ободряюще улыбнулась. — Давай, бери телефон. Будешь диктовать, что писать, а я пока своего внутреннего юриста запущу. Мы с ними разберемся. Они еще пожалеют, что решили устроить себе отпуск за твой счет.
И впервые за долгие часы в уголке губ Алины дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Это была не улыбка счастья. Это была улыбка готовности к войне.
Катя, заряженная праведным гневом, действовала с скоростью и эффективностью армейского командира. Пока Алина, все еще слабая и бледная, пыталась прийти в себя, подруга уже нашла на телефоне контакты туроператора, официальный сайт и номер горячей линии.
— Так, слушай сюда, — Катя устроилась на краешке кровати, демонстрируя экран своего телефона. — Звонить будем вместе. Я наберу, включу громкую связь, а ты будешь говорить. Готовь паспортные данные и номер договора. Ты должна звучать уверенно. Ты не истеричка, ты пострадавшая сторона, которая требует соблюдения своих законных прав. Понятно?
Алина кивнула, сжимая в руках свой паспорт и распечатку ваучера, которую Максим с гордостью принес ей еще две недели назад. Бумага казалась теперь обжигающе холодной.
— Я попробую, — выдохнула она, чувству, как сердце колотится где-то в горле.
Катя набрала номер. Раздались длинные гудки. Алина закрыла глаза, мысленно репетируя слова. Наконец на том конце провода щелкнуло, и жизнерадостный женский голос произнес:
— Добрый день, компания «Солнце Тур», менеджер Анна, слушаю вас!
— Здравствуйте, — голос Алины на секунду дрогнул, но она с силой сглотнула ком в горле и продолжила, глядя на подсказывающие жесты Кати. — Мне требуется срочная помощь. Мой муж в настоящий момент незаконно использует приобретенную нами совместно путевку.
— Я вас слушаю, — голос менеджера мгновенно стал более собранным и деловым.
Алина, стараясь говорить четко и без эмоций, изложила ситуацию. Она назвала номер договора, даты заезда, отель. Объяснила, что находится в больнице на сохранении беременности, и что ее муж, Максим, без ее ведома и согласия воспользовался ее местом, чтобы поехать со своей матерью.
— То есть, в отеле должны были проживать вы и ваш супруг, верно? А заехали он и еще одно лицо? — уточнила менеджер.
— Совершенно верно. Я являюсь одним из заказчиков по договору, я не давала согласия на изменение состава туристов. Более того, мое текущее состояние здоровья делает эту поездку для меня невозможной, но это не значит, что мою путевку можно передать кому угодно.
На другом конце провода послышался быстрый стук по клавиатуре.
— Понимаю вас. Ситуация, действительно, нестандартная. С точки зрения правил компании, изменение туриста возможно только при согласии всех сторон договора и с уплатой соответствующего штрафа. В вашем случае этого сделано не было. Ваш супруг совершил самоуправство.
— Что можно сделать сейчас? Они, наверное, уже вылетели или вот-вот вылетят, — голос Алины дрогнул.
— Рейс вылетает через полтора часа, — подтвердила менеджер. — Я свяжусь с принимающей стороной, с отелем. Мы обязаны проинформировать их о том, что один из туристов заехал с нарушением. Последствия могут быть разные. Чаще всего отель выставляет счет за дополнительное место, либо… их могут попросить освободить номер, если он рассчитан строго на двоих, а не на троих. Это уже на усмотрение администрации отеля.
Алина перевела дух. Это было уже что-то.
— Я хочу официально запретить использование моей путевки любым другим лицом. И хочу получить письменный ответ от вас о принятых мерах.
— Мы подготовим для вас официальное письмо, — уверенно сказала менеджер. — И будем держать вас в курсе. Оставьте, пожалуйста, ваш адрес электронной почты.
Алина продиктовала. Рука ее больше не дрожала.
— Еще один вопрос, — вмешалась Катя, наклоняясь к телефону. — А если они откажутся выселяться или платить? Что тогда?
— Тогда при возникновении конфликтной ситуации на месте будет подключена служба безопасности отеля и представитель нашей компании в городе Сочи. Правила есть правила. Они нарушили договор. Закон на вашей стороне.
После окончания разговора Алина откинулась на подушки. Она чувствовала себя опустошенной, но уже не беспомощной. Был запущен механизм. Неизвестно, к чему он приведет, но она перестала быть жертвой, молча проглатывающей обиду.
— Слышала? — Катя сияла. — Их могут попросить на выход! А представь, если их посреди отпуска вышвырнут из отеля! Это будет идеальная месть!
— Я не хочу мести, — тихо сказала Алина, глядя в потолок. — Я хочу справедливости. Чтобы они поняли, что нельзя так поступать с людьми.
— Так справедливость и заключается в том, чтобы они понесли заслуженное наказание! — возразила Катя. — Ты молодец. Держалась, как скала. Теперь ждем. Ждем и смотрим, как их шикарный отдых начнет рушиться, как карточный домик.
Она взяла телефон.
— А теперь пишем гневный пост в соцсетях на странице этого туроператора. Публичный скандал — лучший стимул для них не затягивать с решением.
Алина не стала останавливать подругу. Та была права. Война была объявлена, и теперь отступать было нельзя. Она положила руку на живот.
— Все будет хорошо, малыш. Мама все уладит.
Самолет приземлился в Сочи точно по расписанию. Воздух, струившийся из щели в иллюминаторе, был густым, влажным и пьянящим, пахнущим морем и цветущими магнолиями. Для Максима и Людмилы Петровны он пах победой.
— Ну вот, сынок, мы и на месте! — свекровь, сияя, взяла Максима под руку, едва они вышли из здания аэропорта. — Гораздо лучше, чем в той больнице, правда? Чувствуешь, как солнышко греет? Сейчас быстро доедем, переоденемся и — на пляж!
Максим молча кивнул, натянуто улыбаясь. Его все еще грызла совесть, но эйфория от сбегания, от запаха свободы и восторженная болтовня матери постепенно делали свое дело. Он достал телефон. Ни новых сообщений, ни пропущенных звонков от Алины. Лишь одно короткое смс, полученное еще в полете: «Приземлились?» — и все. Это странное спокойствие пугало его больше, чем истерика.
— Наверное, у нее дела, — пробормотал он себе под нос, отсылая в ответ бодрое: «Да, все ок, едем в отель! Любим!»
Отель «Амбра» встречал их белоснежными стенами, утопающими в зелени, и ненавязчивой фоновой музыкой. Людмила Петровна была в восторге.
— Смотри, сынок, какая красота! А какой воздух! Совсем не то, что у нас, в этой серой дыре. Я сразу помолодела на десять лет!
Регистрация прошла на удивление быстро и гладко. Администратор, милая девушка с табличкой «Марина», лишь бегло проверила их документы, улыбнулась и вручила ключи-карты от номера.
— Номер 305, на третьем этаже, с видом на море. Приятного отдыха!
— Видишь? Все прекрасно! — прошептала Людмила Петровна, торжествующе тыча локтем в бок сыну. — Никаких проблем. Напрасно ты переживал.
Номер и правда оказался роскошным: просторный, с большой кроватью, диваном и балконом, с которого открывалась панорама бескрайнего лазурного моря. Свекровь сразу же занялась учить, развешивая свои платья в шкафу и расставляя баночки с кремами на полочке в ванной, будто все это принадлежало только ей.
Максим вышел на балкон, прислонился к перилам и сделал глубокий вдох. Море. Он действительно был здесь. Но ожидаемого облегчения не приходило. Где-то глубоко внутри сидел червь сомнения, и его тихий голос шептал: «Ты не заслужил этого отдыха».
— Не грусти, сынок! — Людмила Петровна вышла следом, уже в новом пляжном халате. — Все уже позади. Теперь только отдых и удовольствие. Идем купаться!
Они провели на пляже несколько часов. Людмила Петровна загорала, Максим заходил в прохладную воду, пытаясь смыть с себя напряжение. Он то и дело проверял телефон. Молчание Алины было зловещим.
Вечером, нарядившись, они спустились в ресторан на ужин «шведский стол». Людмила Петровна с аппетитом уплетала деликатесы, без умолку комментируя происходящее и строя планы на завтра.
— Утром на экскурсию в горы, потом на рынок за фруктами, вечером — на прогулку на катере! Надо успеть все!
Максим лишь клевал носом, уставший от дороги и переживаний. Он почти не слышал ее. Его мысли были далеко, в больничной палате, где под капельницей лежала его жена.
— Пойдем уже, мам, — наконец попросил он, отодвигая тарелку с недоеденным десертом. — Я выжат.
— Ну что ты как маленький! — вздохнула она, но согласилась. — Ладно, пойдем, выспимся. Завтра нас ждет большой день!
Они поднялись в номер. Людмила Петровна сразу удалилась в ванную. Максим снял пиджак, собираясь прилечь, когда в дверь постучали.
На пороге стояли двое: та самая администратор Марина и серьезный мужчина в строгом костюме с бейджиком «Служба безопасности».
— Добрый вечер, господин Орлов, — начала Марина, и ее улыбка была уже не такой радушной. — Извините, что беспокоим вас так поздно. У нас возникли некоторые вопросы по поводу вашего размещения.
Максим почувствовал, как у него похолодели руки.
— Какие вопросы? — он попытался сделать беззаботное лицо. — Все в порядке, номер прекрасный.
— Дело не в номере, — вежливо, но твердо парировала администратор. — Мы получили официальный запрос от вашего туроператора. Согласно нашим данным, данный номер был забронирован на двоих: на вас и вашу супругу, Алину Орлову.
Максим молчал, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
— Однако, — продолжила девушка, — вместе с вами заехала и проживает в номере другая женщина. Мы вынуждены просить вас прояснить этот момент. И, возможно, произвести доплату за размещение третьего лица.
Из-за спины Максима раздался возмущенный возглас. Из ванной вышла Людмила Петровна в бигуди и халате.
— Это еще что такое? Какая доплата? Что они себе позволяют! — набросилась она на администратора. — Мы все оплатили! Мы здесь отдыхаем! И не ваше дело, кто с кем в номере живет!
Мужчина из службы безопасности сделал шаг вперед. Его молчаливый вид был красноречивее слов.
— Мадам, прошу успокоиться, — сказал он ровным, не допускающим возражений тоном. — Правила отеля и условия договора нарушены. До выяснения обстоятельств мы будем вынуждены заблокировать ваши ключ-карты. Ресторан и прочие услуги отеля для вас будут временно недоступны.
Людмила Петровна замерла с открытым ртом, не в силах вымолвить ни слова. Ее райский отпуск дал первую трещину. И треск этой трещины был слышен в звенящей тишине номера.
Утро в отеле «Амбра» начиналось идеально. Солнечные лучи золотили поверхность бассейна, официанты в белых куртках расставляли на террасе столики для завтрака, доносился смех и щебет ранних пташек. Для всех, кроме обитателей номера 305.
Людмила Петровна проснулась первой. Ее лицо все еще пылало от вчерашнего унижения. Заблокированные ключи! Как они смеют! Она разбудила Максима, который всю ночь ворочался и почти не сомкнул глаз.
— Встаем, сынок! Сейчас пойдем и все им выясним! Это какой-то беспредел! Навернята, это твоя Алина тут накосячила, что-то не так оплатила!
Максим молчал. Он уже не верил в эту версию. Он догадывался. И догадки леденили душу.
Они кое-как привели себя в порядок. Без доступа в ресторан пришлось обходиться водой из-под крана и остатками печенья из дорожных запасов. Унизительно.
— Пошли! — скомандовала Людмила Петровна, натягивая свой самый дорогой шелковый платок, словно доспехи перед битвой.
Они спустились в лобби. За стойкой администратора та же Марина что-то бодро печатала на компьютере. Увидев их, ее улыбка стала напряженной.
— Доброе утро. Я надеюсь, вы разобрались с этим недоразумением? — громко, на весь холл, заявила Людмила Петровна. — Нам нужны новые ключи и немедленный доступ к завтраку! Мы постояльцы, а не бомжи какие-то!
— Доброе утро, — Марина отложила бумаги. Рядом с ней материализовался тот самый сотрудник службы безопасности и еще один мужчина в строгом костюме — менеджер отеля. — К сожалению, ситуация не изменилась. Мы действуем согласно инструкциям туроператора.
— Каким еще инструкциям? — взорвалась свекровь. — Я требую объяснений!
В холле замерли несколько постояльцев, с интересом наблюдая за разворачивающимся спектаклем. Горничная приостановила тележку с бельем.
Менеджер отеля сделал шаг вперед. Его лицо было невозмутимым.
— Госпожа Орлова, господин Орлов, мы получили официальное уведомление. По договору номер 305 забронирован на вас и вашу супругу, Алину Орлову. Данные паспортов были предоставлены заранее. Однако, — он бросил взгляд на Людмилу Петровну, — с вами прибыла и размещается в номере гражданка Людмила Зайцева. Ваша супруга, находясь в медицинском учреждении, официально опротестовала изменение состава туристов. Туроператор признал ее правоту. Ваше проживание в данном номере является незаконным.
Он говорил четко, громко, с ледяной вежливостью. Каждое слово было похоже на удар хлыста. Максим почувствовал, как по его лицу разливается густой краска стыда. Он видел, как на них смотрят другие гости — с любопытством, с осуждением, с едва скрываемой усмешкой.
— Что?! — взвизгнула Людмила Петровна. — Это она так решила? Больная на голову! Да мы ее!..
— Мама, замолчи! — резко оборвал ее Максим, впервые за долгое время.
— Вы не имеете права! — не унималась она, обращаясь к менеджеру. — Мы здесь! Мы все оплатили!
— Оплачено было размещение двух человек, — парировал менеджер. — Не трех. На основании нарушения договора мы вынуждены аннулировать ваше проживание. Мы уже связались с туроператором. Вам предложат альтернативный вариант — оплатить полную стоимость номера заново, но уже по текущим, гораздо более высоким тарифам, либо… освободить номер.
— Вы нас выставляете? На улицу? — голос Людмилы Петровны сорвался на фальцет. Она смотрела по сторонам на зрителей, и ее охватила жгучая, паническая ярость от публичного позора.
— Мы предлагаем вам в течение часа собрать вещи и покинуть отель, — подтвердил менеджер. — Служба безопасности поможет вам с багажом.
— Да как вы смеете! Я на вас в суд подам! Я везде напишу! В прокуратуру! В Ростуризм!
— Это ваше право, мадам, — менеджер оставался спокоен. — Но пока решение туроператора и администрации отеля в силе. Ключи-карты, пожалуйста.
Он протянул руку. Максим, не глядя ни на кого, автоматически достал из кармана две пластиковые карточки и положил ему в ладонь. Рука его дрожала.
Людмила Петровна стояла, как громом пораженная. Ее раздувавшиеся от ярости щеки пылали багровыми пятнами. Весь ее вид, еще минуту назад такой победный, теперь напоминал пойманную ворону с общипанными крыльями. Она была абсолютно уничтожена. Не отказом, а тем, что все это произошло на глазах у «публики», у этих нарядных, сытых людей, которые смотрят на нее с плохо скрываемым презрением.
— Я не двинусь с места! — выдохнула она уже почти беззвучно, последнее усилие воли.
— В таком случае, мы будем вынуждены вызвать полицию для урегулирования конфликта, — ровным голосом сказал мужчина из службы безопасности. — Незаконное проживание в гостинице является административным правонарушением.
Слова «полиция» окончательно добили ее. Она беспомощно обвела взглядом холл, встретилась с десятком любопытных глаз и, схватившись за сердце, грузно опустилась на ближайший диван.
— Ой, сынок, мне плохо… — застонала она. — Давление… таблетки…
Но даже эта старая, испытанная уловка не сработала. Менеджер лишь вежливо склонил голову.
— Медицинскую помощь мы можем оказать, конечно. Но номер вам все равно придется освободить.
Максим стоял, опустив голову. Он не смотрел на мать, не смотрел на зрителей. Он смотрел на узор мраморного пола и видел в нем всю рухнувшую карьеру своего брака, своего мужского достоинства, своего отпуска. Он был в эпицентре скандала, и виной всему была его трусость и ее, матери, наглая, беспардонная жадность.
Идиллия закончилась. Началось возмездие. Публичное, горькое и унизительное.
Обратный путь был похож на похоронную процессию. Молчаливое такси до аэропорта. Молчаливая регистрация на первый доступный рейс до Москвы, вылетающий лишь через шесть часов. Они сидели в жестких креслах зала ожидания, окруженные чужими радостными лицами и звуками отпуска, которых они лишились.
Людмила Петровна не произносила ни слова. Она сидела, отвернувшись к окну, уставившись на взлетающие самолеты. Ее поза выражала такую вселенскую обиду на весь мир, что даже Максиму, который кипел от злости именно на нее, стало неловко. Но жалеть ее он не мог. Слишком дорого обошлась ее авантюра.
Он купил два бутерброда и две бутылки воды. Мать молча отодвинула еду. Максим не стал упрашивать. Он ел, не чувствуя вкуса, и смотрел в одну точку. В голове прокручивались кадры вчерашнего унижения. Вспоминались взгляды других постояльцев, холодный голос менеджера, собственная жалкая беспомощность.
Он достал телефон. Снова ни звонков, ни сообщений. Он зашел в мессенджер и увидел, что Алина вчера вечером зашла в сеть. Она была онлайн, читала его сообщение «Приземлились» и не ответила. Она все знала. И молчала. Это молчание было страшнее любой бури.
Он набрал ее номер. Ладони вспотели. Сердце колотилось. Трубку взяли не сразу, после четвертого гудка.
— Алло? — ее голос был ровным, тихим и абсолютно спокойным. Ни упрека, ни злости. Пустота.
— Алина… — его собственный голос прозвучал сипло и неуверенно. — Мы… мы летим обратно.
С другой стороны повисла короткая пауза.
— Ясно, — просто сказала она.
— Ты… Ты что, позвонила в турфирму? — он не выдержал и спросил, хотя ответ был и так очевиден.
— Я защищала свое имущество, которое ты пытался незаконно присвоить, — ответила она все тем же ровным, почти деловым тоном. — И свои моральные права, которые ты растоптал.
— Лина, послушай… это все мама… она так настояла… я не знал, что делать… — он пытался найти оправдания, но они звучали фальшиво и жалко даже в его собственных ушах.
— Перестань, Максим, — она мягко, но твердо прервала его. — Ты взрослый мужчина. Ты сделал свой выбор. Ты выбрал свою маму, а не меня и нашего ребенка в самый трудный момент. Ты предпочел море и солнце моей больничной палате. Теперь пожинай последствия.
— Но я же люблю тебя! — вырвалось у него отчаянно, и он сам понял, насколько беспомощно это прозвучало после всего случившегося.
— Нет, Максим, — ее голос наконец дрогнул, в нем послышалась усталость и бесконечная грусть. — Ты любишь себя. И удобную жизнь, которую тебе обеспечивает мама. Любовь так не поступает. Любовь не бросает. Любовь не предает.
Он молчал, сжав телефон так, что костяшки пальцев побелели.
— Я подам на развод, Максим, — сказала она тихо, но очень четко. — И через суд я потребую компенсацию половины стоимости тех самых путевок, которые вы не смогли использовать. А также всех дополнительных расходов, которые ты понес в этой поездке. Ты заплатишь за этот «отдых» дважды. Справедливость должна быть во всем.
Он попытался что-то сказать, возразить, но в горле встал ком.
— И, пожалуйста, не приезжай в больницу. Мне не нужны твои визиты. Мне не нужны твои оправдания. Мне нужен покой. Для себя и для нашего ребенка. Прощай.
Раздались короткие гудки. Она положила трубку.
Максим опустил руку с телефоном и уставился перед собой. Он не плакал. Он чувствовал себя опустошенным, выжженным изнутри. Он все потерял. И самое ужасное, что он понимал — он сделал это с собой сам. Своими руками.
Рейс их был объявлен. Они молча прошли на посадку, молча уселись в самолет. Людмила Петровна притворилась спящей всю дорогу. Когда самолет тронулся с места, унося их прочь от моря и солнца, Максим закрыл глаза. Он видел не бирюзовую воду, а бледное лицо жены в больничной палате. И слышал не шум прибоя, а тихий, мерный звук капельницы, отсчитывающей последние секунды его брака.
Они вернулись в серый, промозглый город глубокой ночью. У выхода из аэропорта стояло такси. Людмила Петровна, наконец, нарушила молчание.
— Поедешь ко мне. Надо обсудить, как мы с тобой с ней теперь разводиться будем. Надо же имущество делить. Она же теперь все на тебя повесит!
Максим остановился, глядя на ее взволнованное, злое лицо. Он видел в нем источник всех своих бед. Источник той трусости и эгоизма, которые привели его к этому краю.
— Нет, мама, — сказал он тихо, но так, что она отшатнулась. — Я поеду домой. Один.
— Как один? Что ты будешь там один делать?
— Не знаю. Но я поеду домой. Один.
Он открыл дверь такси, забросил чемодан в салон и сел. Не оглядываясь на мать, стоящую на холодном ветру с открытым от изумления ртом, он захлопнул дверь.
— Адрес? — спросил таксист.
Максим назвал адрес. Свой адрес. Тот, где его ждали пустая квартира, тишина и долгое, трудное осознание того, что рай не только не удался, но и был безвозвратно потерян. Вместе с тем, что было по-настоящему дорого.