– Он живёт со мной, – твёрдо сказала Валентина Аркадьевна, прикрывая дверь. – И не надо мне тут глаза строить. Позовёшь – сам выйдет, если захочет.
Ольга отступила на шаг и крепче сжала в руке пакет с вещами. Стояла на старом бетонном крыльце, оббитом досками, которые скрипели под ногами. За её спиной хлюпала лужа, а впереди – дверь, за которой жил её муж. Жил с матерью. Не с ней. С матерью.
– Валентина Аркадьевна, – тихо сказала она, – мы не ссорились. Просто он...
– Ничего я слушать не буду. Сама виновата. Не умеешь с мужем жить – нечего теперь по подъездам мотаться. У него теперь всё хорошо. Спокойно живёт, не кричит никто, не пилит. А ты… иди отсюда.
– Он мой муж. Мне поговорить надо.
– Он взрослый человек. Хочет – выйдет. Нет – значит, не хочет.
Ольга постояла ещё пару секунд, потом поставила пакет у двери и пошла вниз по ступенькам, не оглядываясь. Под каблуком противно хлюпнула та самая лужа.
Когда уходила от Артёма, хлопнула дверью. Кричала, что больше не вернётся. Он, правда, не остановил, а только сказал:
– Ну и иди. Устала я от тебя.
Она тогда была уверена, что вернётся он сам. Два дня – не позвонил. Неделю – тишина. Позвонила сама. Не ответил. Набралась смелости, пришла – открыла Валентина Аркадьевна. И вот с тех пор каждый раз одно и то же: он живёт с ней, а не с Ольгой.
– Маменькин сынок, – зло говорила Лариса, подруга с работы. – Прямо из-под юбки и не вылез. Там и умрёт под её боком.
– Не он такой был раньше, – защищала Ольга. – Он раньше и слово матери поперёк сказать мог. А теперь...
– А теперь ты его больше не кормишь, не стираешь, вот и охладел. Мать его теперь обратно за уши тянет.
– Я не из-за этого ушла. Мне тяжело с ним стало. Он всё на мне, а сам... Как будто жил мимо. Ни разговора, ни заботы. Даже в глаза смотреть перестал.
– Так и зачем теперь за ним бегаешь?
– Потому что мы с ним жизнь начинали. Вдвоём. Не с ней. Вдвоём.
Мать его никогда Ольгу не любила. И не скрывала этого.
– Простовата, – шептала она Артёму, думая, что Ольга не слышит. – С виду-то ладно, а в голове... Ой, Артём, всё тебе на себе тащить придётся.
Ольга слушала, молчала, думала – перебесится. Терпела.
Свадьба была скромная. От матери – натянутая улыбка, новый чайник и шторка для ванной. От отца – хмурое молчание и бутылка в кармане.
Жили потом у Ольги в квартире, бабушкиной, двушка. Артём работу держал, но без особого рвения. Вечерами сидел в телефоне, с друзьями в игры какие-то, с матерью по часу болтал.
– Ну ты с ней и разговариваешь, – говорила Ольга однажды, – как будто с подружкой. А со мной только «да» и «нет».
– У тебя всё не так. И с матерью нельзя, и на рыбалку нельзя. Мне дышать с тобой тяжело.
После этого и пошли крики, посуда, хлопанье дверями.
Но не думала она, что когда уйдёт – он не вернётся. Что к матери сбежит, как пацан.
Прошёл месяц. Артём не позвонил. Валентина Аркадьевна не пускала.
Ольга не ела по ночам, стала просыпаться от того, что снится, как он приходит, садится рядом на кровать, кладёт руку на плечо. И так хорошо становится, спокойно. А потом просыпается, и никого рядом нет.
– Позови его, – сказала она однажды прямо в лицо свекрови. – Я уйду, если не захочет. Только скажи ему.
– Он сам всё знает. Телефон у него есть.
– А ты ему говоришь, что я приходила?
– А ты думаешь, он не видит? Он же в окно смотрит.
– Он не вышел. Ни разу.
– Значит, не хочет. Ты пойми уже, девка, не нужен ты ему. Не нравится тебе это – а мне тем более. Ходишь, как привидение.
– Я его люблю.
– А я его мать. И я за него всё сделаю, чего ты не смогла.
Ольга сжала зубы и ушла. Пошла домой пешком. Ключи от квартиры всё ещё у Артёма. Вещи – на чужом балконе, за закрытой дверью.
Однажды дверь открылась. Не Валентина Аркадьевна. Артём.
Стоял на пороге в серой футболке, сутулый, с небритой щекой. Смотрел, будто не верил, что она опять пришла.
– Артём, – прошептала Ольга.
– Чего ты хочешь?
– Поговорить.
Он оглянулся. Потом вышел, прикрыл за собой дверь.
– Только быстро.
– Ты... Ты вообще почему не выходил?
– А зачем? Ты же ушла. Сама. Хлопнула дверью.
– Да потому что сил не было! Ты меня не слышал, не видел!
– А теперь что?
– А теперь хочу, чтобы мы хотя бы поговорили. Не через твою мать. Не как два чужих человека.
Он вздохнул. Повернулся к двери:
– Ма, я пойду прогуляюсь. Не жди.
Сели на скамейке у детской площадки. Рядом качели скрипели под подростками.
– Как ты? – спросила она.
– Нормально.
– Ты... с матерью нормально живётся?
– Спокойно.
– А со мной было неспокойно?
– С тобой было всё. Радость, шум, истерики, тепло, тяжело. А с ней тишина.
– Ты так и хочешь жить в тишине?
Он промолчал.
– Мы могли бы снова попробовать, – сказала она. – Просто по-человечески. Не ругаться. Не вспоминать. Начать с понедельников, завтраков, новостей.
– У тебя даже голос дрожит, – тихо сказал он. – Ты сейчас такая... не как раньше.
– Я изменилась. А ты?
– Не знаю. Наверное, тоже.
– Пошли домой?
Он посмотрел на неё. Долго. Потом покачал головой.
– Не могу. Она одна.
– А я?
– Ты ушла.
– А ты не остановил.
– Потому что не знал, что сказать.
– А теперь знаешь?
Он посмотрел в небо.
– Наверное, поздно.
Ольга кивнула. Встала.
– Если захочешь... Я дома.
Он не ответил.
Через неделю он пришёл. Сам. Без звонка. Стоял в дверях, держал пакет с продуктами.
– Я сварю тебе суп, – сказал он. – Ты же всё равно не ешь.
– Ты откуда знаешь?
– Видно по глазам.
Он зашёл. Оделся на кухне, порезал картошку, зажарку сделал. Молчали оба.
– Она знает, что ты тут?
– Нет.
– А если узнает?
– Тогда узнает. Я устал бояться, кому я чего должен.
– И мне?
Он посмотрел в её глаза.
– Тебе я всё ещё должен.
Он остался на ночь. Утром ушёл.
Потом снова пришёл.
Через день — опять.
Стал приносить свои вещи. Сначала зарядку. Потом полотенце. Потом рубашку.
– Ты переезжаешь? – спросила она.
Он не ответил. Только усмехнулся.
Однажды раздался звонок в дверь. Валентина Аркадьевна. Смотрит грозно, стоит прямо, как на параде.
– Он у тебя?
– У меня, – ответила Ольга.
– Поговорить надо.
Артём вышел из кухни. Встал рядом с Ольгой.
– Мам, мы решили попробовать ещё раз.
– И ты теперь не со мной?
– Я взрослый, мам. Мне пора жить своей жизнью.
– А она тебя опять выгонит. Сама же придёт потом ко мне.
– А я не приду, – сказал он. – Больше не приду.
Мать отвернулась и ушла.
Они жили молча, сначала с осторожностью. Как по льду. Потом теплее стало. Ольга гладила ему рубашки, он приносил булочки к чаю.
Иногда они ссорились. Не кричали, а спорили. Она всё ещё не понимала, почему он тогда не остановил. Он не знал, почему она ушла. Но жили.
Через несколько месяцев он снова встретил мать. В магазине. Купил ей творог, как она любит. Принёс в пакете. Она взяла молча, даже не сказала «спасибо».
Он вернулся домой.
Домой — к Ольге.