– Я ещё раз повторю, чтобы ты поняла: он теперь мой муж. А значит, по закону я имею право на половину.
Ольга замерла, сжимая в руках кружку с чаем. Из неё поднимался пар, но она не чувствовала ни тепла, ни вкуса, ни дрожи в пальцах. Перед ней, в кресле, развалившись, как хозяйка, сидела женщина лет тридцати пяти в яркой кофте с блёстками и вызывающим макияжем. Та самая, о которой Ольга много слышала, но не видела ни разу.
– С чего это ты решила, что имеешь право на что-то в этом доме? – голос у Ольги дрогнул, но глаза оставались спокойными.
– Потому что Семён здесь прописан. А с недавнего времени и я. Мы же теперь супруги. А значит, всё, что нажито, подлежит разделу. Квартирка ничего такая, двухкомнатная, с ремонтом. Ну и мебель, техника. Мы с Сёмой решили, что половина – наша. Всё по закону.
Ольга медленно поставила кружку на стол. За стенкой, в своей комнате, дремал отец — старый, больной, почти не вставал. Она только сегодня утром разминала ему ноги, меняла постель, кормила с ложечки. Семён, её бывший муж, раньше помогал, жил у них — как она тогда думала, временно. А потом остался. Сначала из-за отца, потом... так и повелось.
– Я ухаживаю за отцом. Квартира его. Он меня вписал в завещание. Семён здесь жил как квартирант.
– Ага, и даже не был против, что прописался. Ты же сама ему предложила, помнишь? – бывшая усмехнулась. – Ну, теперь всё по-другому. Мы расписались месяц назад. И теперь мы вдвоём будем решать, что с этим жильём.
Ольга села на край дивана. В голове стучало: «Надо позвонить Марине, юристке из поликлиники, надо срочно...» Но вслух она сказала другое.
– Семён мне не муж уже три года. Ты можешь забрать его. Но почему ты притащилась сюда, с бумажками и претензиями?
– Потому что жить мы сюда будем. Сёмка не может больше снимать – ты же знаешь, у него денег нет. И я не хочу. Мне это надоело. А тут всё готовенькое. Место хорошее, район спокойный. Я тебе говорю по-хорошему – давай делить.
– А если я скажу нет?
– Тогда всё через суд. И не думай, что тебе кто-то поверит. Старик твой, может, и хозяин по документам, но ты ж понимаешь, как у нас суды работают. У нас расписка есть, что он дарит Семёну половину.
– Что за расписка?
– Ну, написал, мол, в благодарность за уход. Семён сказал, что вы так договорились.
Ольга встала. Лицо побелело.
– Он тряс умирающего старика, чтобы тот что-то подписал?
– А чего ты так заводишься? Ты сама развелась, вы же уже никто друг другу. Чего тебе жалко-то? Нам жить негде.
– Так и живите у себя. Или на съёмной. Ты что думаешь, я позволю вам тут хозяйничать?
– Да не хочешь по-хорошему – будет по-другому.
Она встала, выпрямилась, щёлкнула замком на сумочке и пошла к двери. На пороге обернулась и сказала, почти ласково:
– Подумай. Пока есть время.
Дверь хлопнула. В кухне повисла тишина.
– Значит, женился?
– Ну… да. Так вышло.
Семён ковырял вилкой в макаронах, сидя за тем же столом, за которым когда-то чинил розетки и стирал разводы с линолеума.
– «Вышло», говоришь? А ты разве не говорил, что с Ленкой даже говорить не хочешь? Что у неё характер — как у змеи?
– Ну… Люди меняются.
Ольга смотрела на него пристально. Перед ней сидел не тот, с кем она двадцать лет делила жизнь. Этот был чужой. Спина сутулее, взгляд в пол. Только руки всё те же – жилистые, мозолистые. Руки, которые когда-то держали её за плечи, когда она плакала после смерти матери. Которые кормили их дочь с ложечки, пока Ольга лежала в роддоме с осложнениями.
– Она приходила.
– Я знаю.
– И что ты скажешь?
– Мне тяжело, Оля. С деньгами совсем туго. А тут — вроде и помощь, и поддержка.
– Ты уверяешь, что расписка была?
– Не я это предложил. Отец сам. Говорит: «Ты ж мне как сын». Я не настаивал.
– А когда он был в здравом уме? Или после инфаркта?
Семён молчал.
– Знаешь, я терпела много. И то, что ты ушёл, и то, что потом вернулся — не ко мне, а к отцу. И даже то, что жил тут, пока было удобно. Но когда ты привёл её в этот дом — это уже за гранью. Ты хоть понимаешь, что ты сделал?
– Я не хотел, чтоб так получилось.
– Ты никогда ничего не хочешь. Ты просто живёшь, как плывёшь по течению. И вечно кто-то должен за тебя грести.
Семён опустил глаза. Потом тихо сказал:
– Я приду за вещами завтра. И Ромку навещу. Не держи зла.
В коридоре повис запах табака. Ромка, их сын, стоял, прислонившись к стене.
– Он опять всё испортил, да? – тихо спросил он.
– Нет, сынок. Он просто остался собой.
– Я с ним не поеду. Если он вдруг скажет. Я с тобой. Я же вижу, кто как живёт. Мне не надо объяснять.
Ольга обняла сына, прижала к себе.
– Всё будет хорошо. Мы справимся.
Суд был назначен через месяц. Ленка пришла вся в светлом, как на праздник. С ней – Семён. Его взгляд был пустой. Он не здоровался. Сидел, будто на чужом процессе.
– Моя клиентка проживает с ответчиком по месту регистрации, – уверенно начала адвокат Ленки. – Они ведут совместное хозяйство, прописаны в квартире, у них заключён брак. В силу статьи такой-то, они имеют право на совместное имущество.
– Это квартира моего отца, – спокойно сказала Ольга. – Он жив, дееспособен. Я ухаживаю за ним. Семён не владеет долей, и никаких законных оснований для раздела нет.
– А расписка?
– Ваша «расписка» написана от руки, без нотариуса. В момент написания мой отец находился в тяжёлом состоянии, что подтверждено медицинскими заключениями.
Судья сдвинула брови.
– Вынуждена приобщить медицинскую экспертизу. Окончательное решение оглашу на следующем заседании.
На выходе Ленка бросила:
– Думаешь, выиграла? Рано радуешься.
– Мне не радостно, – ответила Ольга. – Просто стыдно за вас обоих.
Отец умер через полгода. Мирно, ночью. Ольга сидела рядом, держала его за руку. Он не сказал ничего – просто выдохнул и ушёл. Как всегда — тихо.
Похороны прошли скромно. Ромка держался рядом. Семён пришёл. Ленка – нет.
После кладбища он подошёл к Ольге:
– Прости.
– За что именно?
Он молчал, потом покачал головой:
– За всё.
– Я не держу. Просто живи по-человечески. Пока ещё можно что-то исправить.
Суд выиграли. Расписку признали недействительной. Ольга получила право официально оформить квартиру на себя. Ленка пропала из их жизни. Семён перебрался в общежитие при техникуме, где устроился преподавать.
Ромка поступил в колледж. Учился, помогал матери, подрабатывал.
Ольга жила спокойно. Иногда, убирая пыль с рамки, где стояло старое фото — она, Семён и Ромка, ещё малыш, в парке на скамейке — она чувствовала лёгкую грусть. Не боль, не обиду. А просто... осадок от того, как люди умеют меняться.
Весной кто-то постучал. Она открыла – на пороге стоял Семён.
– Я... просто мимо шёл. Решил зайти. Как вы?
– Живём. Спасибо.
– Можно?
Она подумала, потом кивнула.
Он прошёл в комнату, сел на стул. Повертел в руках кружку.
– Понимаю, что поздно. Но иногда вспоминаю, как ты яблочный пирог пекла. И как мы втроём по воскресеньям гуляли. Хорошо было.
– Было. Только этого уже не вернуть.
– Я не прошу. Просто... хотел сказать спасибо. За то, что не выгнала. И не обозлилась.
– Я не для тебя жила, Семён. А для себя. И для сына. Я не умею по-другому.
Он встал. Подошёл к двери.
– Я рад, что Ромка – на тебя. Умный он. Спасибо тебе за него.
– Иди, Семён. Нам уже не о чём.
Он ушёл.
А Ольга ещё долго стояла у окна, глядя, как по двору идёт мужчина с опущенными плечами и шаркающей походкой. И всё думала, когда же именно он стал ей совсем чужим.