– Это не твоя мама, – сказала сиделка и выставила Аню за дверь палаты.
Женщина стояла в коридоре, растерянная, с сумкой, в которой лежали два апельсина, маленький термос с бульоном и платочек в клеточку. Она сжала пальцами ручку сумки и посмотрела на закрытую дверь. Сквозь матовое стекло видно было только силуэт — спина, плечи под серой больничной кофтой, волосы, собранные в пучок.
– Простите, – тихо сказала она, и хотя в коридоре не было никого, кроме неё и сиделки, казалось, что её слышат все стены.
– Я же вам сказала, она вас не знает. Она пугается, когда вы приходите. Зачем вы вообще ходите, если она вас путает с кем-то другим? У неё теперь всё перепутано.
Сиделка была женщина лет пятидесяти, в халате с вышивкой «Валентина». У неё был тугой пучок волос на затылке и строгое лицо. Таких часто ставят на самых трудных больных — без сантиментов, всё по делу. Но и она, кажется, смутилась от взгляда Ани.
– Я... Я просто хотела на неё посмотреть. На минутку. Я ничего не скажу.
– Сказала же – нельзя, – Валентина повернулась к двери и что-то поправила в картотеке на двери.
Аня отошла к подоконнику. Внизу, под окнами палаты, стояли две рябинки. Ветки уже начали краснеть, значит, осень совсем рядом. Пахло лекарствами, пыльными тряпками и чем-то сладким, как будто в одном из отделений варили кисель.
– Да я понимаю вас, – вдруг сказала Валентина тише. – Но ей хуже после вас. Она вас за врага принимает. Кричала вчера, будто вы у неё дочь украли. А вы и есть та дочь?
Аня чуть кивнула.
– Так что же вы тогда не сказали, кто вы?
– Я сказала, – глухо ответила Аня. – С самого первого дня сказала. А она не поверила. Она теперь в каждой женщине боится чужой. Думает, я медсестра, которая у неё бельё забрала. Или соседка, которая из её огорода вишню воровала.
– Печально всё это, – вздохнула Валентина. – Но и вам, и ей лучше будет, если не будете приходить. Правда. Ну что вы можете ей сейчас дать?
Аня не ответила. Дала только себе слово прийти завтра.
На остановке сидела старушка в платке. Аня села рядом, положила сумку на колени. Старушка посмотрела, потом вздохнула.
– Больничку навестили?
Аня кивнула.
– А у меня внучка вчера приезжала, конфет принесла. Хотела с ней почаще видеться, да работа, говорит. Всё работа. А я её маленькой помню, в сером пальтишке. В капюшоне всё время пряталась. А теперь, вот, взрослая, строгая. И я для неё теперь просто бабушка в кресле.
Аня слушала и не слышала. Плечи у неё опустились, глаза смотрели куда-то в асфальт. Автобус приехал, она зашла в него, прижалась к стеклу. За окном мелькали улицы, знакомые дома, киоски, в которых они с мамой когда-то покупали пирожки. Всё было как всегда, только мамы теперь не было. Вернее, была – но не та.
Когда Аня в первый раз пришла в больницу, она принесла маме серый халат и полотенце с узором, похожим на те, что они вешали в ванной много лет назад. Ей казалось, это поможет. Она даже сварила мамин любимый суп с перловкой и куриным крылышком. Но мама посмотрела на неё, как на чужую, и спросила:
– Вы медсестра?
– Нет, мамочка, это я. Аня.
– Какая Аня?
– Ваша дочь.
– У меня нет дочери. Дочь умерла. В аварии. Я похоронила её.
Аня тогда вышла в коридор, присела на скамейку, и долго смотрела в пол. Ей было не страшно. Ей было странно. Как будто ей вдруг сказали, что она не Аня, а кто-то другой. И вся её жизнь – придумана.
Она вернулась на следующий день. И ещё через день. Но мама каждый раз пугалась, звала кого-то, пыталась встать с койки, ругалась. И тогда появилась Валентина, эта крепкая сиделка, и принялась оберегать палату от «посторонних».
– Ну что вы добиваетесь? – говорила она. – У нас тут не санаторий. Больные все тяжёлые. Им покой нужен, а не ваши переживания.
– Но она же моя мать, – пыталась объяснить Аня. – Я хочу быть рядом. Вдруг она вспомнит?
– Не вспомнит, – сухо отвечала Валентина.
Вечером Аня пришла домой. Квартира была пустая, в спальне стоял старый шкаф, в нём ещё висели мамины платья. Она никогда их не трогала. Даже после того, как мама слегла. Ей казалось, что мама вернётся и рассердится, если увидит, что кто-то лез в её вещи.
На кухне стояли две кружки. Одна с трещиной, другая – с выщербленным краем. Они всё время пили из них чай вдвоём. И даже когда мама перестала выходить из комнаты, Аня ставила перед ней её кружку, как ритуал.
– Мама, хочешь чаю?
– Аня, принеси мне с мёдом, – отвечала она ещё совсем недавно. А потом перестала отвечать. Просто смотрела в окно. Или на стену. Или в угол.
Аня набрала номер тёти Гали. Та жила в другом городе.
– Да что ты туда ходишь, Ань? – недовольно сказала тётка. – Ей уже ничего не надо. Она в своём мире. Лучше себе голову не мучай.
– Она не узнала меня сегодня, – сказала Аня.
– Ну так и не узнает. Что ты хочешь, чтобы она схватилась за голову и крикнула: «Анечка, родная!»? Чудес не будет. Всё, милая. Надо это принять.
Аня отключила телефон и долго сидела, обхватив голову руками. Потом пошла в ванную, умылась, посмотрела в зеркало. Ей казалось, что она постарела лет на десять.
Через два дня она снова пришла в больницу. Валентина стояла у двери, качала головой.
– Вы упрямая, конечно. Сказала же – не ходите.
– Я просто постою.
– Постойте. Только в палату не заходите.
Аня стояла у двери, смотрела на стекло. В палате было тихо. Мама лежала, укрытая одеялом, глаза её были закрыты. Вдруг она шевельнулась, повернулась на бок. И прошептала:
– Аня...
Аня прижалась к двери, сердце её колотилось. Она хотела войти, но стояла, боясь спугнуть.
– Аня... ну где же ты? – снова прошептала мама.
Аня толкнула дверь, вошла. Села рядом.
– Я здесь, мамочка. Я рядом.
Мама посмотрела на неё. Взгляд был мутный, но тёплый.
– Ты... это ты? – прошептала она.
– Да. Это я. Всё хорошо, я с тобой.
Мама попыталась улыбнуться.
– Чай бы... с мёдом...
Аня вытащила из сумки термос, налила в кружку. Поднесла к губам. Мама отпила, тяжело дыша.
– Хорошо... – прошептала она. – Не уходи...
– Не уйду, мама. Я с тобой.
Вечером Валентина подошла к ней в коридоре.
– Она успокоилась. Спала спокойно. Может, и правда вы – та самая Аня...
– Я не «может». Я и есть. Просто ей нужно было услышать голос. Узнать тепло.
– Всё равно вам нельзя здесь оставаться надолго.
– Я понимаю. Но можно я буду приходить?
– Приходите. Только не каждый день.
Аня кивнула. Сиделка пошла дальше по коридору.
Аня осталась одна. Внизу светились фонари, ветер гонял листья. Где-то хлопала дверь, кто-то кашлял. Мир шёл своим чередом.
А она стояла у двери палаты, держа в руках пустой термос и мамино «спасибо», сказанное еле слышно, но так, как не говорил никто другой.
И этого, может быть, было достаточно.