– Мы с ним теперь живём здесь, – сказала подруга, открывая мне мою дверь.
Алена даже не сразу поняла, что происходит. Она стояла с дорожной сумкой на плече, в легком пыльном пальто и с усталостью в глазах, которую невозможно смыть ни водой, ни сном. Электричка из районного центра шла больше трёх часов, потом автобус, потом пешком от остановки, по давно нечищеному подъезду. В голове крутилась одна мысль: дома. Наконец-то дома.
– Ты чего стоишь? Проходи, – Ира отступила в сторону, как будто хозяйка, а Алена почувствовала, как плечо сумки давит в шею сильнее.
– Подожди… ты что сказала?
– Мы теперь тут живём. Я и Витя.
Алена не двигалась. Посмотрела на коврик у двери. На нём стояли два мужских ботинка и женские кроссовки, явно не её. На дверной ручке висела хозяйственная сумка с логотипом местного магазина. Чужая. Ничего своего.
– А где… где мои вещи? – спросила она, не переступая порог.
– Всё в кладовке, я аккуратно сложила, – отмахнулась Ира, как будто речь шла о детских игрушках, а не о жизни Алены. – Знаешь, как я испугалась, когда узнала, что ты в больницу угодила. Хорошо, Лариса с работы позвонила. Ты даже мне ничего не сказала.
– Я и не думала, что ты приедешь, – голос Алены стал хриплым, как будто горло пересохло. – Ты тогда даже не спросила, как я.
– Ну ты ж знаешь, у меня Витя, ремонт, суета… Но я, как услышала, сразу к тебе. Пока ты лежала, я всё здесь прибрала. Мусор выкинула, вещи стирала, полы мыли каждый день.
– Мы?
– Я и Витя. Ну а кто? Я ж не железная. А зимой батареи чуть тёплые, так он обогреватель купил. Вот. Мы и остались.
– Остались?
– Ну а куда мне было? Коммуналка у нас, мама с папой, трое в одной комнате. А тут всё свободно. Ты же одна. Ну, была.
Алена молчала. На лестничной клетке стало вдруг душно, как в палате, где её тошнило после наркоза. Она вцепилась пальцами в ремень сумки.
– Ты могла бы хотя бы позвонить, – выговорила она.
– А что звонить, ты всё равно в больнице. Я же тебе добро сделала, всё сохранила, порядок навела.
– А ключ?
– У тебя же под ковриком. Я не виновата, что ты как девочка в подъезд чужих людей пускаешь.
Алена медленно зашла внутрь. Тёплый воздух пах незнакомо – каким-то острым мужским лосьоном и варёной колбасой. Она прошла на кухню и остановилась. На столе лежали крошки, пустая кружка с недопитым чаем, рядом с подоконником стоял пепельница, полная окурков.
– Ты курить начала?
– Да ну, это Витя. Он немного нервный, но добрый, хороший. Ты ж его знаешь. Помнишь, он на день рождения мой приходил?
– Помню, – сказала Алена и провела пальцем по спинке стула.
– Ну вот. Только не начинай, ладно? Я знаю, ты сейчас скажешь, что я обнаглела, но ты же не гони нас. Нам правда некуда. Я думала, ты там долго пролежишь, а потом восстановление, санаторий… А у нас тут уже всё обустроено. Он даже кран на кухне починил, помнишь, как тек?
Алена села. Стул скрипнул под ней, как будто протестуя.
– А мне где спать?
– Да я тебе в комнате постелю. Сейчас уберу вещи. Ты не переживай, у нас ничего не разбросано.
– В комнате? В моей?
– А что делать? У тебя же диван раскладной, я же на полу тебя не уложу, – Ира засуетилась, встала в дверях и поправила волосы. – Сейчас всё сделаю. Просто не начинай скандал, ладно?
Алена молчала. Она смотрела в окно, за которым уже сгустились сумерки. Под окном рос клен, его голые ветки били по стеклу. Было ощущение, будто этот удар – про неё. Мелкий, частый, раздражающий.
– Ты мне даже цветов не принесла, – вдруг сказала она.
– Чего?
– Ну, ты ж в больницу ко мне ехала. Ни яблока, ни гвоздики. Только с сумками.
– Алена, ну ты чего придираешься?
– Я с восьмого класса с тобой дружу, – голос дрогнул. – Мы с тобой всё делили. Всё. Даже на юле дежурили вместе, даже в столовой из одной тарелки ели. А ты пришла и забрала мой дом. Пока я лежала. Даже не спросила.
Ира смолчала. Потом быстро повернулась на каблуках и пошла в комнату.
– Сейчас я уберу, чего ты орешь, – бросила она через плечо.
Алена осталась на кухне. Она сняла пальто, повесила на стул, скинула ботинки. Пол был липкий. Она встала босиком и прошла в ванную. В её стакане стояли две чужие зубные щётки – розовая и синяя. На полочке рядом стоял флакон мужского геля для душа. Её любимое масло для тела, купленное ещё зимой, валялось с открытой крышкой и засохшей каплей на боку.
Она вышла, ничего не тронув. В комнате Ира складывала вещи в пакеты. На её лице было раздражение, губы плотно сжаты.
– Ты бы хоть предупредила, что едешь. Я б к утру всё подготовила. А то так… как снег на голову.
– А тебе не пришло в голову, что это мой дом?
– Да поняла я уже, поняла, – резко сказала Ира. – Чего ты начинаешь. Подруга называется.
– Подруга?
– А кто меня выслушивал, когда у меня с Юркой всё развалилось? Кто ночами сидел со мной на кухне? Я тебе всегда как родной человек была. А ты сейчас как чужая.
– Алена! – в прихожей послышался голос. Мужской, хриплый.
Она вышла. На пороге стоял Витя, в спортивной куртке, с пакетом в руке.
– Здорово. Я тут пельменей взял, на всех хватит, – он посмотрел на Алену и кивнул. – Как ты?
– Лучше, – коротко ответила она. – Спасибо за кран.
– Да не за что. Ты не обижайся. Мы тут по нужде, не от хорошей жизни.
Алена смотрела на него, пытаясь понять, говорит ли он искренне. Он улыбался. Было в этой улыбке что-то простое, человеческое. Но в уголке глаз мелькала осторожность. Как будто он уже знал, что его попросят уйти, и был к этому готов.
– Я подумала, – сказала Алена, – вам, наверное, и правда негде. Но я тоже не на курорте была. И мне теперь восстанавливаться. Здесь моя кровать, моя ванна, моя тишина.
– Так мы съедем, – сказала Ира, выходя из комнаты с пакетом. – Не сегодня, конечно, но завтра. Витя утром работу ищет, мы подкопим и снимем. Но ты же не выгонишь нас ночью?
Алена опустилась на диван.
– Завтра, – повторила она. – Не послезавтра. Не через неделю. Завтра к вечеру.
– Хорошо, – кивнул Витя. – Я всё понимаю.
Ира стояла рядом, не двигаясь. В её глазах была обида. Та, что не проговоришь вслух.
– Ты изменилась, – тихо сказала она. – А я думала, мы с тобой по-прежнему.
– Мы с тобой были по-прежнему, пока ты дверь мою не открыла, как свою.
Они долго молчали. Потом Ира пошла на кухню, слышно было, как открывает холодильник, что-то там пересчитывает. Витя сел на табурет и снял куртку.
– Я сделаю тебе чай, – сказал он.
– Не надо.
– Ну тогда я себе. А тебе всё равно поставлю кружку. Мало ли, передумаешь.
Он пошёл на кухню, а Алена осталась одна в комнате. На подоконнике стояла её старая фотография – она с Ирой, ещё в девятом классе. Обе с косичками, в одинаковых сарафанах, смеются. Она взяла фото в руки, посмотрела.
– Мы же дружили, – сказала она сама себе, положила фотографию лицом вниз и пошла в ванную, долго мыла руки, как будто хотела смыть не пыль с дороги, а чужие прикосновения к её дому.