– Зачем ты вообще пришла? – спросила свекровь, глядя на мои руки с пакетами.
Оля встала в дверях кухни, чуть придерживая плечом створку. В одной руке — сетка с картошкой, в другой — пакеты с курицей, крупами, яблоками. Было тяжело, но отпускать не хотелось: вдруг баба Галя не пустит.
— Я продукты привезла, — тихо ответила Оля.
Свекровь стояла у плиты. В руках — деревянная ложка, на голове платок в мелкий цветочек. В её взгляде не было ни радости, ни удивления. Лишь усталость да раздражение.
— Ну и зачем? Мы что, голодаем? Я у сына деньги не прошу. Ты-то зачем явилась?
Оля опустила глаза. Всё снова шло не так. Как в прошлый раз. И в позапрошлый.
— Я просто помочь хотела, — выдохнула она и сделала шаг внутрь.
Пакеты она поставила на табурет у стены, отдохнула, разулась.
— Помочь... — переспросила свекровь. — Себя пожалей. Помощница нашлась.
— Вы как себя чувствуете? Голова прошла?
— А тебе-то какое дело? Ты же мне не родня уже, как ты сама заявила. Забыла? На суде ясно сказала — с ним, мол, развожусь и больше общаться ни с кем из вашей семьи не желаю.
Оля села на край лавки у стены. Помолчала. За окном кто-то косил траву, монотонно, с коротким перерывом, будто нарочно подчёркивая тишину на кухне.
— Я тогда сгоряча...
— Да знаю я, как вы сгораете. Быстро и с треском. Сначала к сыну — с любовью, потом с ненавистью, теперь вот с жалостью к его матери.
Свекровь поставила на стол кастрюлю, откинула крышку, и пар повалил в потолок. В воздухе запахло картофельным супом.
— Я не за Игорем пришла. И не за прощением. Я видела вас на остановке, вы еле шли. С палочкой. Я испугалась.
— Не смей жалеть. Я ещё не в землю легла.
Оля кивнула. Пауза затянулась. Она хотела встать и уйти, но ноги не слушались. Как будто всё это она уже переживала — эти слова, этот суп, этот взгляд.
— Я Вадика забрала из садика, — произнесла Оля. — Он у меня сейчас. Поиграем, покормлю и верну вечером.
— Опять? Зачем ты его таскаешь? Он тебе не сын.
— Я его люблю. Он мне родной.
— Да ты всех любишь. А как тяжело — так в кусты. Знаешь, как он по тебе скучал, когда ты уехала? Каждую ночь к двери бегал. А я? Я старая уже, не могу с ним всё время бегать, за ним приглядывать. А ты — ушла, потому что тебе стало тесно. Игорь не романтик, не дарит цветы, говорит грубо... А у кого сейчас мужья — как в кино?
Оля молчала. Эти слова она слышала раньше, только тогда они звучали из уст подруг, соседок, даже мамы. Только от бабы Гали они резали особенно больно.
— Я не из-за романтики. Я больше не могла, — сказала Оля. — Он стал другим. Или всегда был таким, просто я не видела. Я же старалась, правда. Но он стал... как будто чужим. Вадик — да, мой, родной, любимый. А с ним — тьма. Всё время.
— Вот ты и выбрала свет, — горько усмехнулась свекровь. — Только свет, он ведь временный. Лампочку вывернул — и тьма. А с роднёй, с семьёй — темно, да можно вместе путь найти. Я тоже хотела сбежать, когда молодая была. Дед твой, царство ему небесное, не ангел был. И ремнём лупил, и слово тяжёлое знал. Только куда бы я пошла? На завод? А дочка бы моя без отца осталась? Я выстояла. И не жалею.
— Вы сильная, — тихо сказала Оля.
— А ты?
— Я не знаю.
Они замолчали. В комнате пахло супом, чесноком и сырой картошкой. Где-то в дальней комнате зашумел телевизор — «Вести» начали.
— Ладно, — вздохнула баба Галя. — Вещи ставь на полку. Я потом разберу.
Оля кивнула. Поднялась, отнесла пакеты. За спиной свекровь убирала со стола нож и доску.
— Вадик кашу ест?
— Гречку любит.
— А с мясом?
— Да.
— Ну и хорошо.
Оля почувствовала, как по спине прокатилась волна — не то облегчения, не то тепла. Она села обратно на лавку, сложила руки на коленях.
— Он просил, чтобы я осталась на ночь. Говорит, мультики вдвоём смотреть хочет.
— Оставайся. Ключ ведь у тебя?
— Да.
— Я спать рано лягу. Старость.
— Я тихо.
— Только без этих... своих разговоров. Без нытья. Поняла?
— Да.
Баба Галя вдруг села напротив. Смотрела прямо в глаза. Как тогда, когда Оля впервые пришла знакомиться — руки дрожали, сердце стучало, а свекровь молча смотрела, оценивая.
— Я внука люблю, — сказала она. — Но он не игрушка. Не для того ты ему мать, чтобы потом бросать.
— Я его не бросала. Я уходила от Игоря.
— Всё равно.
Оля прикусила губу. Хотелось возразить, но не было смысла. У свекрови своя правда. Закалённая годами, опытом, обидами. Она не сломается, не поддастся.
— Папа приезжал?
— Нет. Он уехал к сестре в Волгоград. Там теперь живёт.
— Вы не одиноки?
— А мне и не надо. Старость — она как осень. Всё осыпается, обнажается. Только корни и остаются.
— Красиво сказали.
— Я вообще умная, — усмехнулась баба Галя.
Обе улыбнулись. И будто на мгновение забыли, кто они друг другу. Просто две женщины, уставшие, пережившие каждую своё.
— Мама мне сказала, что я всё испортила, — прошептала Оля. — Что нормальная женщина так не делает — не уходит, не оставляет. Что терпеть надо.
— Мама твоя тебя растила, как умела. У неё тоже своё было. А ты — ты уже по-другому живёшь. Свои ошибки, свои выборы. Только за Вадика не забывай. Он тут ни при чём.
Оля кивнула. Встала. Подошла к раковине, налила в чашку воды. Отпила.
— А можно я погрею ему блинов? Я в морозилку раньше оставляла.
— Печь сама надо. А не из морозилки кормить. Но раз уж привезла, грей.
Оля включила плиту, достала сковородку. На душе было всё ещё тревожно, но уже не так остро. Как будто лёд немного подтаял.
— А у Игоря кто-то есть? — спросила она.
— Не знаю. Не моё дело. Он ведь мужик. Мужики все одинаковые.
— А он... о Вадике спрашивает?
— Иногда. Редко. Работает много. Домой не суётся. Я не лезу.
Оля кивнула. На сковородке зашипело масло, запах блинов заполнил кухню. Баба Галя встала, взяла вилку, подошла.
— Дай, я переверну. А то у тебя пригорит.
— Хорошо.
Они стояли рядом, тесно, плечо к плечу. Оля вдруг вспомнила, как когда-то, после свадьбы, они с бабой Галей вдвоём лепили пельмени. Смеялись, спорили, кто быстрее. И тогда она подумала: "Вот она — семья".
— Я не знаю, как дальше, — тихо сказала Оля.
— А ты не думай. Живи.
— А вы простили меня?
Свекровь не ответила сразу. Смотрела на поджарившийся блин, перевернула его, подцепила вилкой.
— Я старшая. Мне не прощать, а понимать надо. Время покажет. Но ты приходи. И не с пустыми руками, а с сердцем.
Оля отвернулась, чтоб не заплакать. Утерлась рукавом. Потом повернулась и кивнула.
— Спасибо.
— Ладно, иди. Вадика покорми. Потом чай попьём.
Оля вышла в коридор, взяла остывшие пакеты. За спиной свекровь поставила свежую чашку на стол, зажгла свет.
А в голове у Оли гудело одно:
"Я пришла. И не зря."