Мне тогда девятнадцать было, жила с мамой вдвоём в двушке на окраине. Папаша от нас свалил, когда шестнадцать стукнуло, так что мы сами как-то крутились. Мама в продуктовом работала, а я в техникуме училась на бухгалтера. Денег особо не было, но жили ничего.
Вот помню этот день. Мама борщ готовила, тётя Валя должна была из Воронежа приехать. И тут мама как заорёт:
— Танька! Соль кончилась! А в борщ что добавлять?
Полезли мы в шкафы — да, точно, ни щепотки не осталось.
— Мам, так магазины же закрылись уже, — говорю я. — Половина девятого на дворе.
— Ой, что ж делать-то? — причитает мама. — Валька через час приедет, а борщ пресный как вода.
— Да ладно тебе, — говорю, — к соседям сходим. Попросим чуток до завтра.
— К каким это соседям? — мама недоверчиво так. — С Петровыми мы почти не общаемся, а бабка Клава глухая совсем, орать надо.
— А Лидия Семёновна? — вспомнила я. — Она же рядышком живёт, нормальная вроде тётка.
Лидия Семёновна — это наша соседка через стенку. Одна живёт, лет сорока пяти где-то. Медсестрой в больнице пашет. Всегда аккуратная такая, здоровается вежливо, но сама по себе. К нам не заходит, к себе не зовёт.
— Ну попробуй, — мама согласилась. — Только вежливо попроси, объясни, что к гостям готовимся.
Оделась я и на площадку вышла. До её двери рукой подать. Позвонила.
— Кто там? — слышу голос знакомый.
— Да это я, Таня, соседка ваша. Можно на секундочку?
Топ-топ-топ, ключ повернулся. Открывает дверь Лидия Семёновна в халате домашнем, волосы в хвост собрала.
— Заходи, Танечка, — улыбается. — Что стряслось?
— Лидия Семёновна, извините, что беспокою, — начинаю объяснять, в прихожую захожу. — У нас соль вся вышла, а мама борщ варит. Гости на подходе. Не дадите чуточку? Завтра верну обязательно.
— Конечно, деточка, — кивает она. — Проходи на кухню, я сейчас найду.
Квартира у неё такая же, как наша, но обставлена по-другому. Всюду чистота, но холодно как-то. Мебели мало, фоток семейных нет, цветочков тоже.
Идём на кухню. Лидия Семёновна шкафчик открывает, соль достаёт.
— Сколько насыпать-то? — спрашивает.
— Да немножко, на разок хватит.
Берёт банку, сыпет соль. А я стою, по сторонам гляжу. Всё у неё аккуратненько, но неуютно. И вижу — на столе таблетки какие-то лежат и шприц.
— А вы не болеете? — интересуюсь, на лекарства кивая.
— Да нет, что ты, — быстро отвечает и таблетки эти в ящик сгребает. — Это с работы. Домой иногда приношу.
— Ага, понятно. Вы же в больнице работаете.
— Да, — кивает. — Вот соль, хватит?
Взяла я банку и домой собралась, но тут как-то странно себя почувствовала. Голова закружилась, ноги ватные стали.
— Ой, — говорю, — что-то мне нехорошо.
— Садись скорей, — она меня на стул усадила. — Давление небось скачет. У молодых часто бывает.
— Да, наверно, — соглашаюсь. — Сейчас пройдёт вроде.
Но фигушки. Хуже становится. Голова кружится пуще прежнего, перед глазами всё плывёт.
— Лидия Семёновна, — бормочу, — мне совсем плохо стало.
— Ничего-ничего, — голос у неё успокаивающий. — Сейчас я тебе помогу.
И тут я понимаю — что-то тут не так. В голосе у неё какие-то нотки появились. И она не предлагает маму позвать или скорую, а мне реально плохо.
— Мне домой надо, — пытаюсь встать.
— Нет, Танюша, — говорит она и меня на стул обратно сажает. — Тебе нельзя сейчас. Подожди чуток.
— Почему нельзя-то? — пугаюсь.
— Потому что упадёшь на лестнице. Опасно очень.
Опять встать пробую, но ноги вообще не слушаются. И тут до меня доходит — она мне что-то подсыпала! В чай или ещё как.
— Что вы мне дали? — шепчу.
— Да ничего особенного, — улыбается. — Просто лекарство, чтоб расслабилась.
— Какое ещё лекарство? Зачем?
— А затем, дорогуша моя, что я на тебя давно поглядываю. Хорошенькая такая девочка, молоденькая. А живёте вы с мамашей совсем одни, никто не сторожит.
Сердце как застучит! Что она имеет в виду? Что задумала?
— Лидия Семёновна, пустите меня домой, — прошу. — Мама беспокоиться начнёт.
— Мамаша подождёт, — говорит таким тоном, что мне жутко стало. — А мы пока побеседуем.
Подходит к окну, шторы задёргивает, хотя на улице уже темнеет. Потом музыку какую-то тихую включает.
— Что делаете? — спрашиваю, стараюсь, чтоб голос не дрожал.
— Обстановочку создаю, — отвечает. — Никто мешать не должен.
Подошла сзади, руки на плечи положила. Руки у неё холодные, мокрые.
— Какая кожица нежная, — шепчет мне в ухо. — И волосики красивенькие.
Попыталась отодвинуться, но она меня крепко держит.
— Не бойся, Танечка, — говорит. — Плохого ничего не сделаю. Просто рядышком побыть хочу.
— Отпустите! — кричу и встать пытаюсь.
Но лекарство её сильно действует. Еле на ногах держусь.
— Тише-тише, — шипит. — Не кричи. А то ещё таблеточку дать придётся.
— Какую таблетку?
— А такую, после которой вообще ничего не вспомнишь. Хочешь?
— Не хочу, — шепчу.
— Тогда тихонько себя веди.
Отошла от меня, села напротив. Смотрит странными глазами, будто я не человек, а какая-то игрушка.
— Знаешь, Танечка, — мечтательно так говорит, — я ужасно одинокая. Работа у меня тяжёлая, больные злющие, начальство придирается. А дома — пустота сплошная. Никого нет.
— Лидия Семёновна, — говорю, стараюсь спокойно, — если одиноко, можно же с кем-то познакомиться. В кафе сходить, в кино.
— Ха! — смеётся. — В моём возрасте-то? Да кому я такая нужна? Старая, серая, некрасивая.
— Ну почему старая? Вам же сорок пять всего.
— Сорок семь уже, — поправляет. — А чувствую на все сто.
— Но это же не повод...
— Не повод что? — перебивает злобно. — Не повод развлекаться? А почему это? Почему я должна мучиться, когда рядом такая красотулька живёт?
Начинаю понимать, к чему она клонит. И страшно становится ещё больше.
— Лидия Семёновна, вы же нормальная женщина, — пытаюсь до неё достучаться. — Работаете, люди вас уважают...
— Какие люди? — горько усмехается. — У меня никого нет! А работа — это каждый день одно и то же. Больные, страдания, смерть кругом. Надоело уже!
— Но это же не значит...
— Это значит, что я тоже на счастье право имею! — вдруг орёт. — Понятно? Я тоже быть счастливой хочу!
Вскочила, по кухне ходить начала. В руках что-то вертит — шприц или ещё что.
— Не понимаешь ты, как мне тошно, — продолжает. — Каждый день смотрю в окошко, как ты в техникум топаешь, как обратно идёшь. Молодая такая, красивая, вся жизнь впереди. А у меня что? Одна пустота.
— Но можно же по-другому...
— По-другому не выходит! — перебивает. — Пробовала я. Знакомилась с мужиками, да все они или бабатые, или пьяницы, или ещё какие уроды. А потом до меня дошло...
— Что дошло?
— Что мне мужики-то не нужны. Мне близость нужна. Понимание. А это только женщина дать может. Особенно молоденькая.
Всё, теперь точно поняла, чего она хочет. И совсем жутко стало.
— Лидия Семёновна, отпустите меня, умоляю, — взмолилась. — Я никому ни слова не скажу. Честное пионерское.
— Зачем отпускать? — удивляется. — Мы же только знакомиться начали.
Подошла опять, руку к лицу моему тянет. Я отшатнулась.
— Не трогайте!
— Почему это? — обижается. — Я ничего плохого не делаю. Просто погладить хочу.
— Не хочу я!
— А чего ты хочешь? — спрашивает, и голос злой становится. — Домой к мамочке убежать? Всем рассказать, какая я нехорошая?
— Я просто домой хочу, — честно говорю.
— Не получится, — окончательно решила. — Теперь со мной побудешь. А там посмотрим.
— Что значит "посмотрим"?
— А это от тебя зависит. Будешь послушная — всё хорошо будет. Начнёшь артачиться — меры принимать буду.
— Какие меры?
Показывает шприц.
— Вот такие. Один укольчик — и до утра спать будешь. А утром ничего не вспомнишь.
— Вы права не имеете!
— А кто запретит? — хохочет. — Мамочка твоя? Да она не знает даже, где ты. Думает, к соседке за солью сбегала и щас вернёшься.
Правда же. Мама ждёт меня с солью, а я тут сижу у психопатки.
— Мама искать будет, если не вернусь, — говорю.
— Будет, — соглашается. — Только что найдёт? Скажу — приходила, соль взяла и ушла. А куда потом подевалась — не знаю.
— А если соседи слышали, как я к вам шла?
— Слышали, как пришла. А как уходила — не слышал никто. Значит, где-то по дороге пропала.
Понимаю — всё она придумала заранее. Совсем отчаянно стало.
— Лидия Семёновна, ну зачем это вам? — ещё раз пробую убедить. — Ведь насилие — это же неправильно. Если человек не желает...
— Кто сказал, что не желает? — перебивает. — Может, просто стесняешься? Многие девочки сначала стесняются, а потом им нравится даже.
— Мне не понравится, — твёрдо заявляю.
— Откуда знаешь? Не пробовала же.
— И пробовать не хочу!
— Ну тогда заставлять буду, — плечами пожала. — Не хотела я, но сама выбрала.
Идёт ко мне с лекарством каким-то. Попыталась встать, бежать, но ноги не держат совсем. Грохнулась на пол возле стола.
— Вот видишь, — говорит, — всё равно не убежишь.
Наклонилась надо мной, запах духов чую, смешанный с больничным запахом.
— Не надо, — шепчу.
— Надо, — отвечает. — Мне очень надо.
И тут звонок в дверь как даст! Лидия Семёновна вся похолодела.
— Лидия Семёновна, открывайте! — мамин голос слышу. — Знаю, что дочка моя у вас!
Соседка побледнела вся.
— Открывайте, а то милицию вызову! — орёт мама.
— Тихо сиди, — шипит мне Лидия Семёновна и к двери идёт.
— Кто там? — невинно так спрашивает.
— Это я, соседка. Где дочь моя?
— Какая дочь? Не понимаю я.
— Танька к вам за солью ходила час назад и до сих пор не вернулась!
— Ходила, соль взяла и ушла. Больше не видела.
— Врёте вы! — мама кричит. — Дверь открывайте!
Тут я все силы собрала и заорала:
— Мама! Тут я! Помогите мне!
— Молчи! — зашипела соседка и рот зажать пытается.
Поздно уже. Мама голос мой услыхала и в дверь колотить начала.
— Немедленно открывайте! Милицию сейчас же звоню!
— Хорошо, хорошо, — испуганно говорит Лидия Семёновна. — Только не шумите так.
Отперла дверь. На пороге мама стоит, тётя Валя с ней и дядя Коля из соседней квартиры.
— Танька! — кинулась мама ко мне. — Что с тобой такое?
— Мам, — плачу, — она мне что-то дала, лекарство.
— Что? — не врубается мама.
— Она мне в чай что-то подсыпала или ещё как. Голова кружится, ноги не держат совсем.
Мама к Лидии Семёновне поворачивается.
— Это правда?
— Что вы, — руками машет. — Девочке плохо стало просто, давление наверно.
— А почему час домой не шла?
— Так я лечила её, помочь хотела же.
— Чем лечили? — тётя Валя вмешивается. — Покажите лекарства.
— Какие лекарства? — растерялась соседка.
А дядя Коля уже в квартиру заходит, оглядывается.
— А, вот оно, лекарство, — говорит.
Поднял с пола шприц и таблетки, что рассыпались, когда я упала.
— Это что за дрянь? — строго спрашивает.
— Это... это рабочее, — лепечет Лидия Семёновна.
— Рабочее? Снотворное в шприце?
Тут она поняла — попалась. Плюхнулась на стул, рыдать начала.
— Я плохого не хотела, — всхлипывает. — Просто чтоб она со мной побыла. Одиноко мне очень...
— Боже мой, — мама ахает. — Что вы с ней делать собирались?
— Ничего плохого, — твердит. — Поговорить просто, рядом побыть...
— Больная вы, — дядя Коля говорит. — Милицию надо.
— Не надо милицию, — просит она. — Больше не буду, честное слово.
— Как это не буду? — мама возмущается. — Дочь мою дурманом поили! Что дальше планировали?
Лидия Семёновна молчит, только ревёт.
Подняли меня мама с тётей Валей, домой повели. Дядя Коля остался с соседкой разбираться. Потом рассказывал — она призналась, что всю ночь меня удерживать хотела, а утром отпустить, память стереть лекарством.
— Хорошо, что спохватились вовремя, — мама говорила, когда я уже дома в кровати лежала. — Представляешь, что могло произойти?
Ещё как представляла. От этих мыслей дурно становилось.
Милицию мы так и не вызвали. Лидия Семёновна на другой день к сестре переехала в другой район. Говорят, потом у психиатра лечилась.
А я долго тот вечер не могла забыть. Месяцами потом боялась одна дома оставаться, от каждого звонка подскакивала. И никому, кроме мамы с тётей Валей, про этот случай не рассказывала. Стыдно было очень.
Сейчас, когда много лет прошло, понимаю — милицию надо было звать обязательно. А вдруг она с другими такое же проворачивала? Но тогда хотелось только забыть всё, как кошмарный сон.
Теперь никогда одна к незнакомым соседям не хожу. И дочке говорю — если что у соседей взять надо, идёт со мной или с отцом. Мало ли какие психи рядом живут.