— Мам, я телефон забыла, — крикнула Настя из коридора. — Если что важное будет, ответь!
Я кивнула, даже не подняв головы от готовки. Дочка убежала к подруге, а я осталась одна на кухне с борщом и её телефоном на столе. Шестнадцать лет девочке, а всё равно волнуюсь, когда без связи остаётся.
Телефон завибрировал. Сообщение пришло. Я взяла его — вдруг что срочное? На экране высветилось: "Мамочка моя, скучаю очень. Когда увидимся?"
Стоп. Кто это пишет моей дочери "мамочка"? У Насти есть только я — мама. Других мам у неё быть не может. Или может?
Руки задрожали. Я разблокировала телефон — пароль знала, Настя не скрывала. Открыла мессенджер. Контакт назывался просто "М". Переписка длинная, сообщений штук двести. Начала читать с конца.
"Мамочка моя, скучаю очень. Когда увидимся?"
Ответ Насти: "Скучаю тоже. Но сложно вырваться. Мать всё контролирует."
"Мать"? Меня дочка называет "матерью" в переписке с какой-то незнакомкой?
Читаю дальше. Сердце колотится как бешеное.
"Доченька, я понимаю. Но мне так хочется тебя обнять. Столько лет потеряли..."
"Мне тоже хочется. Но боюсь, что мать узнает. Она может запретить с тобой видеться."
"А она знает про меня?"
"Нет. И знать не должна пока."
Что это? Кто эта женщина? Почему Настя скрывает от меня какую-то "мамочку"?
Листаю переписку выше. Вот сообщение неделю назад:
"Настенька, я купила тебе подарок. Помнишь, ты в детстве любила мишек плюшевых? Нашла точно такого же."
"Правда? А откуда ты помнишь про мишек?"
"Помню всё, доченька. Каждый день с тобой. До того момента, как тебя забрали."
Забрали? Кто меня забрал? Это же моя дочь! Я её родила!
Руки трясутся так, что телефон едва держу. Читаю дальше, в самое начало переписки. Первое сообщение от этой "М" месяц назад:
"Настя, это твоя мама. Настоящая. Я тебя искала шестнадцать лет."
Ответ Насти: "Кто вы? Откуда номер взяли?"
"Я родила тебя. Меня зовут Марина. Ты моя дочь."
"У меня есть мама. Вы ошиблись."
"Нет, не ошиблась. Ты родилась 15 марта 2008 года в роддоме №3. Родинка у тебя на левом плече в виде сердечка. Первое слово сказала в 10 месяцев — 'мама'."
После этого сообщения Настя долго не отвечала. А потом написала:
"А где вы были все эти годы?"
"Искала тебя. Меня лишили родительских прав, когда тебе два года было. Сказали, что не справляюсь. Бедная была, работы нормальной не было. А потом тебя в семью хорошую отдали. Я думала, тебе лучше будет."
"Лишили прав? За что?"
"За то, что денег не было. Квартиры съёмной. Работала в три смены, тебя иногда дома одну оставляла. Соседи в опеку настучали."
"А теперь что изменилось?"
"Теперь всё есть. Квартира, работа хорошая. Семью хочу восстановить."
Я опустилась на стул. Ноги подкашивались. Значит, это правда? Настя не моя родная дочь? Мы её удочерили, когда ей три года было. Она ничего не помнила о прежней жизни. Мы с мужем решили не рассказывать, пока не вырастет. А теперь вот...
Телефон опять завибрировал. Новое сообщение от "М":
"Доченька, я думала, может, встретимся в кафе? Только ты никому не говори. Особенно приёмной маме. Она может не понять."
Приёмной маме? Меня так называют в переписке? А ведь я шестнадцать лет считала Настю своей дочерью. Родной. Любила как родную. А она меня — "приёмной мамой".
Дверь хлопнула. Настя вернулась.
— Мам, я дома! Сообщения были?
Я сидела с телефоном в руках и не знала, что сказать. Как спросить? Как начать этот разговор?
— Настя, подойди сюда.
— Что случилось? Ты какая-то странная.
— Садись. Поговорить надо.
Дочка села напротив, насторожилась.
— Настя, кто такая Марина?
Лицо у неё изменилось. Побледнела, глаза забегали.
— Какая Марина? Я не знаю никакой Марины.
— Настя, я видела переписку в твоём телефоне. Сообщение пришло, я подумала, что срочное.
— Ты читала мои сообщения? — вскочила она. — Как ты могла?
— Настя, кто эта женщина?
— Никто! Просто... просто знакомая одна.
— Знакомая, которая называет тебя дочкой?
— Мам, не надо... Пожалуйста.
— Настя, это твоя биологическая мать?
Дочка заплакала. Закрыла лицо руками.
— Да... Да, это она. Нашла меня месяц назад.
— И ты с ней переписываешься всё это время?
— Переписываюсь. А что тут такого? Она же моя настоящая мама!
— Настоящая? — у меня голос сорвался. — А я кто? Шестнадцать лет тебя воспитывала, любила, ночами не спала, когда болела. А я не настоящая?
— Не в том смысле... Ты хорошая, мам. Но она меня родила.
— Родила и бросила! Лишили её прав за то, что не следила за тобой!
— Она не бросила! У неё денег не было! Она бедная была!
— Настя, а ты знаешь, в каком состоянии мы тебя взяли? Ты помнишь, какая была?
— Не помню. Маленькая была.
— Ты была худенькая, запуганная. Говорить толком не могла — только отдельные слова. Боялась всех. Полгода уговаривала тебя обниматься, руки дать себя взять.
— Она не виновата! Обстоятельства были такие!
— Обстоятельства? Настя, тебя одну дома оставляли! Ты из окна чуть не выпала, когда соседи нашли!
— Откуда ты это знаешь?
— Из документов опеки. Мы всё читали, когда оформляли удочерение.
— И не рассказали мне!
— Хотели рассказать, когда совершеннолетней станешь. Думали, будет проще принять.
— А она сказала, что искала меня все эти годы!
— Искала? Настя, если бы искала, нашла бы раньше. Мы же не скрывались.
— Может, не знала, где искать...
— В опеке все данные есть. Захотела бы найти — нашла бы.
Настя всхлипывала, вытирала слёзы.
— Мам, но она же моя мать. Кровная.
— Кровная, да. А воспитала тебя кто? Кто в школу водил, уроки делал, к врачам таскал?
— Ты... Ты, мам. Я знаю. Я благодарна.
— Благодарна? — голос мой звучал как чужой. — Ты моя дочь, а не должница какая-то.
— Я не то хотела сказать... Просто... мне хочется с ней познакомиться. Узнать, какая она.
— А встречались уже?
Настя замолчала.
— Настя, встречались?
— Один раз. На прошлой неделе. Когда говорила, что к Лене пошла.
— И как? Понравилось?
— Она... она добрая. Рассказывала про моё детство, про то, как я маленькая была. Показывала фотографии.
— Какие фотографии?
— Ну... где я маленькая. С ней.
— И что ещё рассказывала?
— Что жалеет, что так получилось. Что хотела бы всё исправить. Что теперь у неё всё хорошо — квартира, работа. Что могла бы меня к себе взять.
— К себе взять? — я почувствовала, как холод по спине пробежал. — Как это к себе взять?
— Ну... жить со мной. Как настоящая семья.
— Настя, мы и есть настоящая семья! Папа, я, ты!
— Мам, не кричи, пожалуйста.
— Я не кричу! Я пытаюсь понять, что происходит! Ты хочешь от нас уйти?
— Не знаю... Может быть. А что, нельзя?
— Нельзя? Настя, ты несовершеннолетняя! И потом, мы же семья!
— Семья... А я в этой семье приёмная. Не родная.
— Для меня ты родная! Роднее некуда!
— Но не по крови.
— А кровь что, важнее любви? Заботы? Всех этих лет вместе?
— Не знаю, мам. Запуталась я.
Настя встала из-за стола.
— Можно я к себе пойду?
— Настя, мы не закончили разговор.
— Мне подумать надо. Вы с папой решите, что делать дальше.
— А ты что решила? Видеться с ней будешь?
— Буду. Она моя мать.
— А мы кто?
— Вы... вы тоже важные для меня. Но по-другому.
Дочь ушла в свою комнату, а я осталась сидеть на кухне. Борщ остыл, телефон лежал на столе. Всё как будто не изменилось, а мир перевернулся.
Пришёл муж с работы.
— Привет, как дела? Что-то ты мрачная.
— Серёжа, садись. Рассказать надо.
Рассказала всё. Про переписку, про встречу, про разговор с Настей. Муж слушал молча, только лицо всё мрачнее становилось.
— Значит, биологическая мать объявилась, — сказал он наконец.
— Объявилась. И дочка наша теперь разрывается между нами.
— А что Настя говорит?
— Говорит, что та её настоящая мама, а мы просто... воспитатели какие-то.
— После всего, что мы для неё сделали?
— После всего.
Серёжа встал, прошёлся по кухне.
— Знаешь, а может, оно и к лучшему? Пусть попробует пожить с биологической матерью. Узнает, какая она настоящая.
— Серёж, ты что говоришь? Это же наш ребёнок!
— Наш, да. Только она, похоже, так не считает.
— Она запуталась просто. Подросток же.
— Запуталась... В шестнадцать лет уже понимать пора, что к чему.
— Но мы же не можем её отпустить!
— А силой держать будем? Толку-то что?
Серёжа сел обратно, взял меня за руку.
— Лен, я понимаю, как тебе больно. Мне тоже. Но если она выбрала ту женщину, то что мы можем сделать?
— Бороться! Объяснять! Показать, что мы её любим!
— А она нас? После всего, что сегодня сказала?
— Любит. Просто сейчас голова кружится от новизны. Пройдёт время, поймёт.
— Может быть. А может, и нет.
Вечером к Насте постучала.
— Можно войти?
— Входи, мам.
Она лежала на кровати, смотрела в потолок.
— Как дела? Подумала?
— Подумала. Мам, я хочу с ней встретиться ещё раз. Нормально поговорить.
— О чём поговорить?
— О нас. О семье. О том, как дальше жить.
— И что потом?
— Не знаю пока. Посмотрю.
— Настя, а если она предложит к ней переехать?
— А если предложит?
— Ты согласишься?
— Может быть.
— Даже не попробовав с ней пожить? Не узнав её толком?
— Мам, а разве ты меня не отпустишь, если я захочу?
— Отпущу. Но буду знать, что ошибку совершаешь.
— Почему ошибку?
— Потому что семья — это не только кровь. Это любовь, забота, общие воспоминания. У нас с тобой всё это есть. А у вас с ней — только кровь.
— Но она меня родила.
— Родила, да. А растила кто?
— Ты растила. Знаю.
— И любила. Люблю до сих пор. Что бы ни случилось.
— Мам, а ты не сердишься на меня?
— Сержусь. И обижаюсь. Но люблю всё равно.
Настя повернулась ко мне.
— А если я останусь с вами, ты про неё забудешь? Запретишь с ней видеться?
— Не запрещу. Она твоя биологическая мать, имеет право на общение. Только хотела бы, чтобы ты помнила — у тебя есть семья, которая тебя любит.
— Помнить буду.
Мы ещё немного поговорили, потом я ушла к себе. А ночью лежала и думала — что теперь будет? Сможем ли мы остаться семьёй? Или Настя уйдёт к той женщине?
Утром дочка встала раньше обычного. Собралась, позавтракала.
— Мам, я к ней иду. Поговорить хочу серьёзно.
— Иди. Только телефон с собой возьми.
— Возьму. И мам... Что бы я ни решила, знай — я тебя люблю. По-своему, но люблю.
— И я тебя, доченька.
Настя ушла, а я осталась одна с мыслями. Может, Серёжа прав — пусть попробует, поймёт разницу? Или нет, надо бороться за дочку?
Не знаю. Впервые за шестнадцать лет не знаю, как поступить правильно. И очень боюсь, что после сегодняшнего дня мы уже не будем той семьёй, которой были вчера.