Все части ЗДЕСЬ
Анжела медленно опустилась на край кровати:
— Опять тот же сон?.. Надька, ты меня пугаешь. Слушай, — осенило ее, — а позвони Милошу!
Надя быстро-быстро замотала головой.
— Надь, ну просто спросишь про отца, и все! Надь?
Глава 60
— Мам, — Надя прищурилась, глядя на мать. — А теперь давай подробнее про Кирилла Андреевича. Ты прямо вся светишься. Рассказывай.
Таня тут же вспыхнула, словно ее поймали на чем-то плохом. Засуетилась, поправила на столе и так безупречную скатерку, протерла и без того чистый подоконник, встала, снова села. Наконец-то промолвила:
— Что ты, Надюша, ну… какие там подробности? Да ничего особенного. Нечего рассказывать. Просто человек занес блокнот, Олежка у него оставил. Торопился, наверное. Ну да! Конечно! Я пригласила его на чашку кофе. Разве можно не предложить? Сосед же. И потом, косвенно, но помог нам. Олег ночевал у него, и сегодня будет. Нехорошо бы получилось.
— Как много слов, мамуся! Действительно! — Надя не удержалась от улыбки.—
Всего-то кофе? А зайди к тебе бабка старая? Позвала б ее?
— И что? Тоже бы кофейку предложила, — слишком поспешно ответила Таня, и щеки ее вновь загорелись.
Надя всматривалась: мать старалась говорить обыденно, но голос выдавал легкое волнение, а в глазах все еще тлел тот самый свет, что она заметила с порога.
— Мам, ну ты только не обижайся, — Надя усмехнулась, — но, по-моему, он для тебя староват. Олег говорил, что ему уж шестьдесят два, вроде… Хотя, безусловно, красив как Бог. Но и ты у нас еще — хоть куда!
Она произнесла это с такой нарочитой серьезностью, что стало понятно — поддразнивает.
Таня растерялась, покраснела, даже руками всплеснула:
— Да ну тебя, Надюша! — выдохнула она. — Хватит об этом. Выпили кофе. Все! Не о чем говорить.
Она замялась, будто не знала, как выкрутиться: то ли оправдываться, то ли смеяться вместе с дочерью.
Надя вдруг пожалела маму — так беспомощно она сидела перед ней, словно школьница, застигнутая врасплох. Улыбнулась мягче и сама перевела разговор в сторону:
— Ладно, мам, забудем… кофе так кофе. Скажи лучше, в чем мы пойдем в этот ресторан вечером? У нас ведь никаких нарядов с собой. А покупать — ну сами понимаем… не до того. Денег — ровно прожиточный минимум.
Таня оживилась, благодарная за перемену темы, и поспешно подхватила:
— Вот и я думаю… Может, что-то простое, но со вкусом? А? У меня есть платье серое, взяла с собой на всякий случай. Как знала… ну то, помнишь, я брала на концерт? А ты, Надь? У тебя что есть? Ты что-то взяла поприличнее?
После короткого совета обе решили не мудрствовать, а пойти в своей обычной одежде, но сделать прически, макияж поярче — и этого вполне достаточно, чтобы выглядеть достойно.
Таня, приободрившись, тут же засуетилась на кухне:
— Ой, Надь, а обед-то, обед. Не готовила ж еще. Ты дома, Анжела сейчас придет, до ресторана-то далеко.
И принялась за готовку, а Надя, сославшись на усталость, отправилась в комнату, спросив прежде:
— Ма, тебе помочь чего?
— Да нет, Надюшка! Сама справлюсь! Приляг иди, отдохни.
Легкий шум кастрюль и материнское мурлыкание под нос какой-то популярной песенки словно убаюкали ее.
Она быстро уснула, и ей снова приснился тот же сон. Ласло стоял у багровой реки, мрачной и неспокойной. Кровь текла тяжелой волной. Воды не было совсем. Только кровь. Надя во сне кричала, словно сама себе объясняя:
— Я же разгадала! Это льется родная кровь — для нас с тобой родная, для других чужая! Я же разгадала. Хватит.
Но Ласло скорбно качал головой, глядя на нее из мутного тумана. Его лицо было печально, как у человека, который уже знает правду, но не может ее сказать. И Надя в тот миг поняла — ее разгадка неверна, сон говорит о другом, о том, чего она пока не готова постичь.
Ласло качал головой все медленнее, будто уходил в глубь тумана, растворялся в нем. Надя металась во сне, снова и снова повторяла:
— Но ведь это же кровь… кровь родных и чужих!
А он смотрел на нее так, как смотрят те, кто уже переступил невидимую черту, и никогда не вернется.
И вдруг Надя увидела, что между ними уже не река, а высокая стена. Она начала метаться вдоль этой стены, искать хоть какую-то щелочку, чтобы еще раз увидеть Ласло и крикнуть ему, что у них будет ребенок. Ведь он не знает.
Она кричала: «Ласло! У нас будет ребенок!» — но ее слова тонули в откуда ни возьмись появившемся грохоте.
Надя проснулась в холодном поту и с внезапной мыслью: этот сон вовсе не о крови, и не о родстве. Он о другом. Ласло не может быть рядом, потому что… он уже там, куда для нее дороги пока нет.
Надя рывком встала, сердце колотилось, словно хотело вырваться из груди, и, не раздумывая, схватила телефон. Пальцы дрожали, кнопки никак не слушались, но она все же нашла нужный номер в записной книжке и нажала вызов.
Долгий гудок, второй, третий… И вдруг — равнодушный голос, чужой, холодный, от которого у нее волосы встали дыбом: «А хивотт элефизьете…», — что-то по венгерски.
Надя не понимала слов, но нутром почувствовала — слова звучат как приговор. Она словно обезумела — едва обрывался голос, снова нажимала кнопку, но это ничего не меняло: бесстрастный голос говорил то же самое.
Аппарат вызывал пустоту, тьму, откуда никто не вернется.
Надя вскрикнула и зажала уши ладонями, словно могла заглушить этот голос, что будто пришел не из сети, а из самой бездны.
В этот момент дверь распахнулась — влетела Анжела, как всегда шумная, радостная.
— Ну что ты, сонная царевна, опять дрыхнешь среди бела дня? — засмеялась она, но заметив выражение лица подруги, замерла. — Эй… Тюльпанова, кто умер? Что случилось?
Надя, все еще бледная, сжимая в руках телефон так, что побелели пальцы, торопливо заговорила:
— Опять этот сон, Анж. Кровавая река, Ласло, его глаза… он качает головой, будто прощается. Я не выдержала, стала звонить. Он не в сети. Там что-то отвечают. Наверное, как у нас: «Абонент не может быть вызван…»
Анжела медленно опустилась на край кровати:
— Опять тот же сон?.. Надька, ты меня пугаешь. Слушай, — осенило ее, — а позвони Милошу!
Надя быстро-быстро замотала головой.
— Надь, ну просто спросишь про отца, и все! Надь?
«Наступить себе на горло и спросить у него. Что с Ласло? Почему мне снится этот ужасный сон? Он точно ответит, он снимет трубку, он снимал, скажет свое «халло», я спрошу, только спрошу, больше ничего, он ответит, и все встанет на свои места… не может быть, чтобы… нет, конечно нет! Анж права, это единственный выход!»
Она набрала номер Милоша, телефон зазвенел гудками, но тут же, как и прежде, холодным лезвием резанула ухо та же фраза: «А хивотт элефизьете нем…».
Не дожидаясь ее окончания, Надя нажала на отбой. Ей хотелось кинуть телефон об стену.
Те же самые непонятные, чужие слова. Не живой голос — а безжалостный приговор.
— Это не к добру, — Анжела поняла, что Милош тоже не ответил. — Слушай, я серьезно: тебе нужен психолог.
Надя вспыхнула:
— Психолог? Да какое там! Тут дело в другом. Оба телефона недоступны, ты понимаешь? Это очень странно! Причем тут психолог?
Анжела отвела взгляд. Вспомнились слова Ирины Юрьевны о том, что повторяющиеся сны могут быть символом потери, предвестием трагедии. Сердце сжалось: там, в Венгрии, наверное произошло что-то ужасное.
Но она не имела права сказать. Не сейчас. Надя рухнет, если услышит хоть намек. И Анжела, собравшись, резко изменила тон, сказала как можно более беззаботно:
— Да ну, перестань! Все у них хорошо. Может, в горы уехали — связь там сама знаешь какая. Или симки поменяли, или аккумулятор сел. Ты же знаешь мужчин, им до телефона дела нет. Сто звонков могут пропустить и глазом не моргнуть.
И вдруг внутри Нади будто что-то лопнуло, и она успокоилась.
— Слушай, Анж, а ведь точно. Ты, скорее всего, права. Они ездят в горы довольно-таки часто. Там у них есть маленький домик. Телефоны не берут с собой, отдыхают от всего мира. Ласло рассказывал.
— Ну а я тебе о чем? — обрадовалась Анжела, радуясь своей сообразительности и тому, что вопрос решился так легко, и подруга успокоилась. Ну хоть на время.
Татьяна Алимова