Глава 3. Финал
Они вошли в просторный зал аэропорта, где свет мягко отражался от стеклянных стен, а в воздухе висел легкий запах кофе.
Люди спешили мимо, к тележкам и стойкам, но Аня едва замечала все вокруг.
— Смотри, — сказал он, подводя ее к стойке регистрации. — Сейчас все будет быстро.
Рейс Нью-Йорк — Майами.
Майами! Она была в воздухе почти всю жизнь, облетела полмира, но Майами… Майами она еще не видела. И теперь летела туда с мужчиной, который ей очень нравился. Город мечты, мужчина мечты! Неужели это все наяву?!
— Никогда не думала, что буду так волноваться перед перелетом, — тихо сказала она, почти шепотом. — Я будто и не бортпроводница вовсе!
Он посмотрел на нее с неподдельной радостью, слегка наклонился:
— А ты и не бортпроводница, ты просто женщина… красивая женщина.
Аня улыбнулась, сердце бешено колотилось. Она не могла оторвать взгляд от него — от его уверенной осанки, от того, как он держит чемодан. Внутри смешались смущение и восторг.
— Сюрприз удался, — сказала она, и чуть засмеялась, не веря, что все это происходит именно с ней.
— Вот так и должно быть, — ответил он, с легким блеском в глазах. — Расслабься и просто наслаждайся.
Аня глубоко вздохнула, позволив себе довериться моменту.
И вот уже они в самолете, но не в форме и не с рабочим багажом, а налегке — только она и он, только двое, летящие в сторону солнца.
Майами. Он везет ее туда, в город, где воздух пропитан солью, а пальмы стоят вдоль дороги, как в фильмах. Где океан встречает тебя первой волной, и эта волна теплая, живая, с мягкой пеной, которую невозможно отпустить из рук.
Пять дней! Утренние прогулки босиком по кромке воды, разговоры без оглядки на время, легкий смех, который рождается сам и долго не исчезает. Вечера, когда закат стелется по воде, и ты понимаешь: да, вот этот миг ты запомнишь навсегда.
Они остались одни, и ночь легла на них тихо, как теплое покрывало. Аня не помнила, кто первый коснулся кого, кто сделал первый шаг, но все вышло так естественно, будто между ними и прежде жила эта близость, только спала, дожидаясь своего часа. Не было ни поспешности, ни суеты — только уверенность и тепло.. хотелось, чтобы это длилось вечно.
Потом она лежала, прислушиваясь к себе, и вдруг ясно поняла: Алешу она не любила никогда. Не поэтому ли тогда, в Москве, так легко согласилась на аб орт? Не поэтому ли без колебаний выбрала Африку, лишь бы уйти подальше? Там все было иначе — холодно внутри, даже когда было жарко снаружи.
А сейчас — нет. Сейчас она знала: если Виталий вдруг скажет: «Стань моей женой. Брось летать», она сделает это, даже не раздумывая ни минуты. Сразу прозвучит — да! Он еще и фразу-то договорить не успеет.
Но Виталий не говорил ничего подобного. Он просто был рядом и любил ее — без условий, без требований, без страхов. И это было самым драгоценным.
Потом был обратный путь — длинный, будто растянутый специально, чтобы утомить, стереть из памяти хмель чужого неба и жару песка, запах океанского ветра и смех, который так легко рождался там, за тысячи километров отсюда.
…Москва встретила их по-зимнему — настороженно, с тусклым солнцем, что пробивалось сквозь ледяную вуаль облаков. С аэропортовскими толпами, вечной суетой такси, шагами по промозглому асфальту.
Они разошлись почти без слов — так, как иногда расходятся люди, которым и говорить больше нечего, потому что все уже сказано между строк.
Жизнь снова потекла привычной своей рекой — бурной, торопливой, нескончаемым потоком рейсов.
Вместе в полет они больше не попадали. Он не звонил, хоть и взял ее номер, а она не ждала — или, по крайней мере, старалась не ждать.
Опыт прежних расставаний, выученный когда-то наизусть, теперь работал, как щит: спасал от ненужных иллюзий, но и холодил сердце.
Потом она случайно узнала, что он теперь летает в Чечне. Улетел сразу, после Майами…
Сначала внутри все сжалось, прокатившись холодной волной — короткий, как вспышка, страх, почти детский. А потом она сама себя остановила, как останавливают непрошеную слезу: он мне никто.
Первые дни после услышанного прошли в странной раздвоенности: будто сердце и разум, до сих пор жившие в одном теле, теперь разбрелись по разным дорогам. Утром она ловила себя на том, что думает о нем со страхом: как он, что он?
И тут же с досадой обрывала себя. Он мне никто.
Днем могла вдруг замереть посреди дела, уловив, как где-то вдалеке — не ухом, а нутром — слышится гул вертолетных винтов, и тут же в груди становилось холодно, липко. «Глупости, — вновь и вновь одергивала себя, — он мне никто».
И все же внутри почти все время стучала мысль: там, в чужом, опасном небе, летает человек, которого она любит.
Иногда на нее накатывало ровное, почти каменное равнодушие — и тогда ей казалось, что все прошло, все выветрилось.
Но стоило случайно вспомнить его ладони, голос, — и равнодушие трескалось, осыпалось, обнажая под собой то же самое, что было всегда: тревогу и любовь, не способную исчезнуть по чьему-то приказу.
Она боялась не войны — она боялась потерять… любовь, теперь уж точно навсегда. Аня понимала, что никогда больше не сможет полюбить.
…И вот, в один из таких дней, когда жизнь, казалось, тянулась вяло и ровно, они летели в рейс — Москва, Новосибирск, снова Москва, — рейс с разворотом, обычный маршрут, ничего примечательного, за исключением того, что внутри у нее вдруг все стало тонко дрожать, как натянутая струна.
И уже в аэропорту, среди суеты и щелканья табло, она подняла глаза и увидела его. Сердце забилось так сильно, что в ушах зазвенело, и ноги будто приросли к полу. Он был в форме, собранный, как всегда, и, заметив ее, лишь коротко кивнул, даже не замедлив шага.
А она… она в тот миг поняла, что все это время обманывала себя. Что ее страх, ее холодность, ее кажущееся равнодушие — только туго перевязанная повязка на живой, но не зажившей ране. Что она любит его так же остро, как тогда, и от этого ей стало и радостно, и мучительно, и страшно до дрожи. Ведь он прошел, едва кивнув, будто между ними не стояли пять дней под солнцем Майами. И пять ночей…
… На борту Аня работала, улыбалась пассажирам, а внутри все дрожало. Она боялась встретиться с ним взглядом, потому что знала — утонет, и вернуться уже не сможет.
Когда самолет набрал высоту и салон наполнился привычным шумом, Виталий неожиданно взял микрофон. Голос его был ровным, но Аня сразу уловила подспудное волнение:
— Дорогие пассажиры, у нас сегодня особый момент. Я хочу попросить нашу бортпроводницу Анну… стать моей женой.
На секунду все вокруг застыло. Потом — всплеск аплодисментов, возгласы, кто-то негромко свистнул.
Аня стояла, как в тумане, и только видела его глаза — ясные, полные того самого спокойного света, ради которого можно прожить целую жизнь.
И вдруг вспомнила, как в Майами, сидя в кафе, они наблюдали сцену: один официант сделал предложение своей девушке прямо в зале.
Аня тогда отвернулась и даже заплакала — от чужого счастья, от своей тоски, от боли, что никогда не случится подобного.
— Хотела бы ты так? — спросил Виталий тогда.
— Нет, — ответила резко. — Это глупость. Детский сад…
А он только посмотрел внимательно — и понял больше, чем она сказала.
Теперь же, спустя месяцы, в родном небе, среди сотен глаз и аплодисментов, ее мечта вдруг стала явью. И Аня, дрожа от счастья, кивнула.
— Почему ты исчезал так надолго? — спросила она чуть позже.
— Ань, я не мог сделать тебя своей женой до тех пор, пока… не был уверен, что ты… не станешь сразу… вдовой. Ты же знаешь, где я был?
Она кивнула и крепче прижалась к любимому:
— Спасибо, что вернулся, — прошептала чуть слышно.
…И самолет летел все дальше и выше в родном небе, будто нес их обоих в новую жизнь.
«Браки заключаются на небесах! — подумала Аня, обнимая любимого, — Как же точно сказано. Про нас!»
Татьяна Алимова