– Ты чего опять на мою мать рот открыла? – голос мужа прозвучал неожиданно резко, словно затрещал сухой сучок в камине.
Надя вздрогнула и обернулась от раковины. Она мыла посуду после ужина, и мыслей о свекрови у неё, честно говоря, не было никаких. Только недавно ушли – и мать, и брат мужа, и его сожительница с дочкой. Гостей было шестеро, еды ушло много, грязной посуды ещё больше. А сейчас – тишина, если не считать шум воды.
– Я? Да что я сказала-то?
– Не прикидывайся. Прекрасно слышал, как ты ей цыкнула, когда она в спальню пошла.
– Да потому что она без спроса пошла туда. Я же убиралась, всё мокрое было...
– Моя мать – хозяйка в этой квартире. А ты…
Он замолчал, будто что-то сдерживал. Взгляд тяжёлый, руки в кулаки сжаты. Надя на секунду подумала, что он может ударить. Не ударил. Снял кольцо и, не глядя на неё, положил его на стол.
– В этой квартире ты никто, – сказал тихо, почти шепотом, и вышел на балкон, захлопнув за собой дверь.
Надя не пошла за ним. Стояла и смотрела на кольцо. Его кольцо. Золотое, широкое, с царапиной сбоку. Они когда-то вместе выбирали его в ювелирном магазине в районном центре. Муж тогда долго мерил, ворчал, что пальцы толстые, а потом, надев кольцо, улыбнулся: "Вот это как раз то, что надо. Надолго."
Прошло шесть лет.
Тогда она ещё верила, что надолго.
Села на табурет, стянула с себя резиновые перчатки, положила рядом на полотенце. Посуду можно и позже. Или завтра. Или пусть он сам моет – мать же хозяйка тут, пусть и посуду моет, если такая важная.
На балконе было слышно, как он курит. Она знала: если уже вышел туда – значит, будет молчать. Час, два, пока сам не остынет. Он всегда молчал, когда был зол. Не бил, нет, никогда. Но молчание у него было как затяжной мороз – тянется, стучит в окна, пробирает до костей.
Сняв с себя фартук, Надя пошла в спальню. И правда: на тумбочке стояла кружка со следами чая, подушки сброшены с кровати, плед перекошен. Видно, свекровь с кем-то заходила, может, с Ленкой – сожительницей брата. Надя вздохнула, взяла кружку и понесла её обратно на кухню.
Когда она возвращалась, свекровь шепталась по телефону в прихожей. Её слова были громкие, чёткие, будто она нарочно хотела, чтобы Надя услышала.
– Да-да, всё как всегда. Мы пришли, а она даже чаю не предложила. И всё ей не так. Всё кривится. Видно же – чужая. Всё у неё своё. Ей бы жить отдельно, понимаешь? Только кто ж ей даст. Квартира-то на Пашу записана. А она тут просто… живёт.
Надя остановилась за углом и, прижавшись к стене, слушала, как у неё закладывает уши. От злости, от обиды. От бессилия. Её мать умерла, когда Наде было двадцать, отец – ещё раньше. Детей у них с Пашей не было. Работала она в аптеке, смены тяжёлые, зарплата небольшая. Пашка когда-то звал в ЗАГС с огоньком, красиво ухаживал, с гитарой под окнами стоял, но теперь всё – выгорело.
Она даже не знала, когда это началось. Может, после того, как они вернулись из Сочи и свекровь заявила, что будет теперь к ним приходить чаще. А потом приехал брат Паши – Славка. Сначала с ночёвкой, потом с вещами, потом с женщиной и её дочерью. «Временно», – сказали. Уже три месяца как «временно».
А однажды, когда Надя пришла с работы, свекровь в её шкафу перекладывала вещи. «Поищу тебе порядок», – усмехнулась. Надя тогда не сказала ни слова, просто закрыла шкаф и вышла из комнаты. С тех пор и пошло: свекровь хозяйничает, Ленка распоряжается посудой, Славка лежит на диване целыми днями. А Паша только глазами хлопает, мол, не начинай.
На следующий день она проснулась рано. Паша лежал спиной к ней, дышал ровно. Кольца на руке не было. Надя встала, умылась, сделала себе кофе и, не завтракая, ушла на работу. По дороге зашла в магазин, купила себе новое полотенце и чашку. Детали, мелочи – но с них начиналось ощущение границ.
На работе слушала, как коллега Мила рассказывала про то, как её муж уехал к маме, и та его не отдала обратно. Смех в голосе, а глаза красные.
– Ну а ты что, – спросила Мила потом, – ты чего сегодня такая хмурая?
Надя покачала головой:
– Да так… просто плохо спала.
Вечером домой возвращаться не хотелось. Хотелось поехать куда угодно – в аптеку ночную, к подруге в соседний посёлок, в парк посидеть на лавочке. Но пошла всё-таки домой.
На кухне опять сидела Ленка с сигаретой в руке и рассказывала что-то Славке. Мать Пашина варила щи и бросала через плечо: «Не хватало соли, я добавила, не обижайся». Надя не ответила. Пошла в спальню. Там её ждал сюрприз – одеяло было другим, подушки другие. Те, что Надя стирала и аккуратно укладывала, лежали в корзине для грязного белья.
– Это что? – крикнула она из комнаты.
– Ой, Надюша, я постель перестелила, та уже не свежая была. Ты, наверно, устала и не успела, вот я и…
– Не трогайте мои вещи, – тихо, но твёрдо сказала Надя.
– Ой-ой-ой, какие мы тут все нервные. Паш, ты слышишь, как твоя орёт?
Паша зашёл в комнату. Постоял, посмотрел.
– Ну правда, Надь, не надо срывать зло на всех. Мамка добра тебе хочет.
– Паша, она называет меня «твоя», как будто я не человек.
– Ну и что? Так принято. Я тоже говорил: «моя Надя».
– А теперь не говоришь, да?
Он пожал плечами, вышел, захлопнув дверь.
Ночью Надя спала плохо. Уснула только под утро. Её разбудил звонок будильника. С кухни доносились голоса, звяканье посуды. Вышла – за столом сидели все, завтракали. Ей места не оставили.
– Я не поняла, – медленно произнесла она, – это что такое?
– Ой, Надь, мы думали, ты уже ушла. Мы не стали тебе мешать. Ты ж всегда на работу рано…
Она достала себе тарелку, села. Все замолчали. Ложки цокали по фарфору.
– Паш, – сказала она, глядя мужу в глаза, – давай поговорим.
– О чём?
– О нас.
Он не ответил, просто продолжал жевать. Потом взял кружку, встал и пошёл к двери.
– Ты не хочешь поговорить?
– Сейчас – нет.
Он ушёл. Мать кивнула, будто подтверждая его решение, и повернулась к Ленке:
– Вот и говори потом с такими.
Надя в тот день не пошла на работу. Позвонила, сказала, что простыла. Сидела дома и думала. Смотрела на свои вещи, на шкаф, который закрывался плохо, на маленький уголок, где её никто не трогал. А потом достала сумку и стала собирать.
Уезжать было некуда. Но не уезжать – невозможно. Позвонила Вике – одногруппнице, с которой давно не общалась, спросила: можно ли пожить день-два. Та не задумываясь сказала: «Конечно, приезжай. Кому ж ты ещё, как не мне?»
Когда Надя выходила с сумкой в руках, свекровь спросила:
– Это что, спектакль?
Надя молча прошла мимо.
Паша спустился с верхнего этажа, где работал в кабинете брата.
– Ты куда?
– Уезжаю.
– Куда?
– Туда, где я буду кто-то.
Он не стал удерживать. Только посмотрел, как она уходит, и ничего не сказал.
Вика встретила радостно, обняла. Дала ключи, показала комнату.
– Надь, не переживай. Всё наладится.
Прошло два месяца. Надя сняла комнату, устроилась в частную аптеку с более удобным графиком, начала подрабатывать в выходные. Стало легче дышать. Она не плакала, не звонила Паше. Тот тоже не звонил.
Однажды вечером ей пришло сообщение от него:
"Как ты?"
Она не ответила.
Потом было ещё:
"Может, увидимся?"
Через неделю:
"Мама уехала к сестре, Славка с Ленкой тоже свалили. Я один. Без тебя – пусто."
Надя долго смотрела на экран. А потом положила телефон на стол и подошла к окну. За окном светились окна чужих квартир. В одной из них кто-то включил лампу, и видно было, как женщина расчесывает волосы перед зеркалом.
– В этой квартире я никто, – прошептала Надя. – Но в своей я – всё.