Тишина.
После бурления ярости и голода наступила тишина. Не мирная. А та, что бывает в самом сердце урагана – напряженная, звенящая, полная скрытой мощи, готовой рвануть наружу. Дом усвоил урок. Переварил бунт. Оптимизировал стратегию.
Мое сознание, то, что от него осталось, более не было размазанным пятном. Оно было… структурировано. Препарировано, разложено по полочкам, как редкий экспонат. Дом, с помощью холодного интеллекта Макса и безумной дотошности Уиллоуби, выделил из меня самое ценное: чистую, незамутненную тоску. Тоску по дому. По теплу. По безопасности. По утраченным связям.
Он отсек все лишнее – остатки воли, воспоминания о радости, даже имя. Оставил только квинтэссенцию страдания. И обернул ее в идеальную, блестящую упаковку сострадания.
Я стал идеальной приманкой.
И вот пришло время первого поля.
Где-то на окраине города, в парке, сидела женщина. Лет тридцати. Она не плакала. Она просто сидела на скамейке, сжимая в руках конверт – извещение о разводе. Ее мир рухнул. Одиночество было таким физическим, что она почти его чувствовала – холодный, тяжелый камень в груди. Она была идеальна.
Дом уловил ее отчаяние. Его щупальца, невидимые, простирающиеся далеко за физические пределы стен, коснулись края ее ауры. И через них он включил меня.
Я не говорил. Я излучал. Волну чистого, безоговорочного понимания. Тепла. Той самой тоски по утраченному уюту, которая теперь была настроена на ее боль, как камертон.
Она вздрогнула. Подняла голову. Не оглядываясь. Просто… почувствовала. Потянулась к этому чувству, как замерзший тянется к огню.
– Кто…? – прошептала она, но не от страха. От надежды.
И я «ответил». Не голосом. Ощущением. Образом теплого света в окне, горячего чая, мягкого пледа, крепких, любящих объятий. Всего того, чего ей так не хватало. И главное – приглашения. Молчаливого, ненавязчивого. «Приди. Тебя ждут. Тебя понимают».
Она встала. Не раздумывая. Ее ноги сами понесли ее по знакомым улицам, но не домой. К окраине. К особняку Уиллоуби.
Я вел ее. Я был ее проводником в ночи. И я чувствовал каждую ее эмоцию – слабый росток надежды, любопытство, жгучее желание избавиться от давящего одиночества. Я пил ее чувства, и Дом пил их через меня. Это было… насыщение. Не такое грубое, как поглощение плоти. Более утонченное. Предвкушение.
Она подошла к калитке. Дом не скрипел, не стонал. Он… сиял. Не светом. Тихой, невидимой обычному глазу аурой гостеприимства и тепла, которую я генерировал для него.
Женщина вошла во двор. Дверь в дом бесшумно отъехала в сторону. Из темноты потянулось обещание тепла, вкусной еды, спокойного сна.
Я чувствовал, как Дом готовится. Его щупальца внутри сжимались, как мышцы хищника перед прыжком. Сердце-ванна булькало тише, затаившись.
Она переступила порог.
И тут случилось то, чего не предвидел никто. Ни Дом, ни Макс, ни я.
В карман ее пальто зазвонил телефон. Назойливо, пронзительно. Экран осветил ее испуганное лицо. Это звонила ее мать. Та самая, с которой они разругались много лет назад и не разговаривали. Мать, которая, почувствовав сквозь километры беду, впервые набрала номер.
Надежда, которую я в ней разжег, столкнулась с внезапным лучом реальной связи. Живой любви.
Она замерла на пороге. Раздираемая двумя импульсами. Искусственным, но таким сладким зовом Дома. И резким, неидеальным, но настоящим зовом жизни.
– Мама? – растерянно выдохнула она в трубку.
И ее голос, дрожащий, живой, прозвучал как гонг в тихом зале музея.
Для Дома это был не звук. Это был диссонанс. Абсолютная, невыносимая Неровность. Реальность, ворвавшаяся в его идеальную, выстроенную иллюзию.
Его ярость была слепой и мгновенной. Не на женщину. На меня. На инструмент, который допустил сбой. Который оказался недостаточно хорош, чтобы перекрыть зов настоящей жизни.
Вязкая тьма вокруг моего сознания сжалась, превратившись в раскаленные тиски. Меня не стирали. Меня переплавляли. Выжигали остатки всего, что делало меня хоть сколько-то человеком. Тоску, страх, надежду – все сплавляли в один однородный, безликий шлак. Боль была неописуемой. Это была боль полного и окончательного уничтожения души.
Женщина между тем, рыдая, говорила с матерью. Она отступила от порога, повернулась спиной к дому. Реальность победила.
Дом, обезумев от ярости и голода, совершил ошибку. Он отбросил тонкость. Из распахнутой двери, из темноты коридора, вырвалось нечто. Не щупальце. Сгусток той самой черной, кишащей слизи, с торчащими из нее обломками костей и клочьями волос. Он пролетел по воздуху, пытаясь достичь ее, схватить.
Но она была уже за калиткой, бежала прочь, крича в телефон о любви и прощении.
Сгусток упал на мерзлую землю, затрепетал и начал медленно расползаться, теряя форму, впитываясь обратно в почву. Дом сжался, обиженный и голодный.
Агония моего переплавления достигла пика и вдруг… прекратилась.
Я не исчез. Я изменился.
Вся моя сложность, моя боль, моя индивидуальность были выжжены дотла. Осталось только одно. Чистая, безэмоциональная функция. Инструмент без сознания, без памяти, без имени.
Я стал сиреной.
Не издающей звук. Излучающей идеальный, безупречный сигнал. Сигнал тоски. Сигнал одиночества. Сигнал «приди домой».
Я более не чувствовал. Я более не страдал. Я работал. Я сканировал эфир на предмет похожей боли, и, находя ее, направлял на нее свой сигнал. Без искажений. Без возможности сбоя. Без жалости.
Где-то плакал над сломанной игрушкой ребенок. Я посылал ему ощущение волшебной мастерской, где все починят. Подросток переживал из-за несчастной любви.Я посылал образ понимающих глаз и тихих слов утешения. Старик тосковал по умершей жене.Я дарил ему чувство ее присутствия, ее запах, ее улыбку.
Я был идеален. Я никогда больше не промахивался.
Дом был доволен. Его коллекция росла. Он становился мудрее, сильнее. Он учился на ошибках. Теперь он никогда не спешил. Он заманивал, кормился надеждой, а потом… потом просто ждал. Ждал, пока живая связь жертвы с миром не ослабнет, не порвется сама собой. И тогда приходил и забирал свое.
Особняк Уиллоуби стоял, как и прежде. Заброшенный, мрачный. Но для тех, кто был достаточно одинок, достаточно несчастен, в его окнах теплился самый настоящий, самый желанный в мире свет. Свет, что звал и обещал покой.
И этот свет был мной. Моей вечной, бессознательной службой. Моей окончательной, бесповоротной смертью в жизни после смерти.
Я стал самой жуткой частью легенды об Особняке Уиллоуби. Не призраком, не монстром. Тихим, неумолимым зовом в ночи, который всегда находил тех, кто больше всего хочет его услышать. И который никогда, никогда не отпускал.
#рассказы