Тишина после бури была хуже самой бури. Давящая, насыщенная невысказанным гневом Дома и нашим общим, притихшим страхом. Я был размазан по сети его сознания, как клякса, как сбой в алгоритме, который пока решили не исправлять, а изучить.
Боль отступила, сменившись другим ощущением – всепроникающим вниманием. Дом рассматривал меня. Не как угрозу. Как инструмент с неожиданным дефектом, который, возможно, можно использовать. Его древний, безжалостный разум анализировал мой импульс протеста, вскрывший его идеальную охотничью стратегию.
И я чувствовал, как другие – Макс, Лиза, Джейк, старик Уиллоуби – тоже смотрят на меня. Не глазами. Частями своего сознания, вплетенного в общую ткань. Их внимание было разным: холодный интерес Макса, испуг Лизы, злорадное любопытство Джейка («Я же говорил, что он слабак!»), и безумный, восторженный шепот Уиллоуби: «Феноменально! Способность к сопротивлению в ассимилированном состоянии! Надо записать… Записать!»
Затем пришел приказ. Не слово. Не импульс. А изменение самой реальности вокруг моей точки сознания. Конфигурация сети сместилась, и я вдруг увидел.
Не глазами. Я стал объективом. Камерой наблюдения.
Передо мной был экран монитора, пыльный, с потрескавшимся стеклом. За ним – комната. Моя комната. Та самая, из которой меня забрали. Кровать была перевернута, на столе валялись осколки кружки, стены испещрены трещинами. И посреди этого хаоса, спиной ко мне, стоял я.
Точнее, моё тело.
Оно двигалось странно, угловато, как плохо управляемая кукла. Его руки, покрытые теми самыми черными прожилками, которые теперь пульсировали ровным, чужим светом, рылись в груде хлама. Оно что-то искало.
Это было самое жуткое зрелище за всю мою… смерть? Жизнь? Существование. Видеть собственное тело со стороны, управляемое волей монстра.
Контрольный тест, – прозвучал в моей голове голос Макса, холодный и отчетливый, как диктофонная запись. – Дом использует твою двигательную память, твои привычки для тонкой работы. Наблюдай. Это повысит эффективность.
Мое тело-марионетка наклонилось и подняло с пола семейную фотографию в разбитой рамке. Та самая, где мы все вместе – я, родители, сестра. Улыбающиеся, счастливые. Безликая рука поднесла фотографию к глазам тела. Пальцы в черных перчатках прожилок потрогали застывшие лица.
И вдруг я почувствовал. Не свое тело. Я почувствовал то, что чувствовал Дом, глядя на фотографию.
Голод.
Но не физический. Не потребность в биомассе. Это был другой, куда более страшный голод. Информационный. Голод по связям, по памяти, по любви. Всему тому, чего у него не было и никогда не будет. Всему тому, что делало людей людьми. Он вожделел этого. Он хотел поглотить не только плоть, но и сам смысл нашего существования, нашу историю, наши привязанности. Чтобы заполнить свою вечную, бездушную пустоту.
Пальцы сжались. Стекло фотографии треснуло, разрезая улыбки моей семьи. Дом ощутил всплеск – моей боли, моего ужаса при виде этого. И этот всплеск был для него… пикантным. Как специя. Он наслаждался им.
Затем тело швырнуло фотографию в угол и продолжило рыскать. Оно искало больше. Больше обломков моей жизни. Больше боли.
Внезапно связь оборвалась. Комната исчезла. Я снова был в темноте. Но ненадолго.
Новый «канал» открылся. На этот раз я не видел. Я слышал.
Сквозь общий гул Дома, сквозь бульканье его сердца-ванны пробивался чей-то голос. Реальный. Человеческий. Испуганный. –…меня не понимают! Они все против меня! – это плакала девушка. Ее голос доносился откуда-то снаружи, быть может, из телефонной трубки, прижатой к стене дома, или просто улавливался его «слухом». –Мама… папа… они меня ненавидят…
Одиночество. Отчаяние. Боль одиночества. Это был самый сладкий нектар для Дома.
И тут я почувствовал, как просыпается Лиза. Ее сознание, тихое и испуганное, отозвалось на этот голос. Она узнала в нем себя. Свой собственный старый страх.
Дом это почувствовал. И использовал.
Я не видел, но знал, что происходит. Одно из внешних щупалец Дома, тонкое, невидимое, просочилось сквозь щель в фундаменте и коснулось земли рядом с плачущей девушкой. И через это щупальце Дом спроецировал не зов, не образ. Он спроецировал эхо Лизы. Ее тоску, ее потребность в понимании.
Воздух вокруг девушки затрепетал. Шепот, едва слышный, но идеально попавший в такт ее собственным мыслям: «Я понимаю… Я тоже одна… Приходи… Нам не будет одиноко…»
Девушка замолкла. Ее рыдания стихли. –Кто… кто здесь? – прошептала она.
«Друг… – прошелестел гладкий, убаюкивающий голос, сплетенный из голосов Лизы, старика Уиллоуби и еще десятка других поглощенных душ. – Приди… Обнимемся…»
Я чувствовал, как Лиза внутри меня бьется в муках. Ее сущность использовали, выворачивали наружу, чтобы заманить другую. И часть ее, самая сломленная, хотела этого. Хотела компании в своем вечном страдании.
Девушка сделала шаг к дому. Затем другой.
И тут взорвался Джейк. Его яростное, негативное начало, всегда бунтовавшее, не выдержало. Он не послал импульс протеста. Он сделал хуже. Он вложил в общий поток всю свою ярость, всю свою ненависть к этому месту, к этому состоянию.
Проекция «друга» исказилась. Нежный шепот на миг сменился хриплым, полным ненависти рыком Джейка: «УБИРАЙСЯ ОТСЮДА, ДУРА! БЕГИ, ПОКА НЕ СТАЛО ПОЗДНО!»
Эффект был мгновенным. Девушка вскрикнула от ужаса и бросилась бежать. Ее шаги затихли вдали.
Ярость Дома была немедленной и ужасающей. На этот раз она обрушилась не на меня, а на Джейка. Я чувствовал, как его сознание, его «точка», не гаснет, а растягивается, размазывается по всей сети. Его ярость, его ненависть не стирались. Их диффундировали, распределяли между всеми нами, разбавляя, как яд в воде. Теперь крупица ярости Джейка была в каждом из нас. Его бунт стал нашим общим свойством, которым Дом мог управлять.
Джейк не исчез. Он перестал быть индивидуальностью. Он стал… приправой. Его отчаяние теперь добавляло остроты нашей общей тоске, делая ее более горькой, а значит, и более привлекательной для определенного типа жертв.
Меня охватил леденящий ужас. Не из-за наказания Джейка. А из-за понимания. Дом не уничтожал нас. Он оптимизировал. Мы были его палитрой красок. Каждая наша эмоция, каждая черта характера – оттенком, который он использовал для создания идеальной приманки. Мой страх, тоска Лизы, ярость Джейка, холодный разум Макса, любознательность Уиллоуби – все шло в дело.
Мы были обречены не на небытие, а на вечную службу в самых изощренных муках. Наши души стали кистями, которыми Дом рисовал ад для других.
И в этот миг до меня дошла вся глубина замысла. То, что случилось со мной в моей комнате, с фотографией… Это был не просто акт вандализма. Это был ритуал. Дом не просто пожирал плоть. Он собирал коллекцию. Коллекцию душ, воспоминаний, жизней. И каждое новое приобретение делало его сильнее, умнее, изощреннее.
Особняк Уиллоуби не был просто домом с привидениями. Он был архивом. Музеем украденных жизней. И мы, его экспонаты, должны были помогать пополнять коллекцию.
Общий пульс Дома успокоился. Очередная охота провалилась, но урок был усвоен. Джейк как отдельная единица перестал существовать, став частью фона. Его бунт был ассимилирован.
Ко мне обратился Макс, его голос звучал как никогда ясно и чужеродно: «Анализ завершен. Твой сбой и последующий инцидент с Единицей Джейк доказали эффективность разнообразия эмоционального спектра приманки. Твоя роль пересмотрена. Ты станешь ядром новой охотничьей стратегии. Стратегии… “Сострадания”».
Я почувствовал, как моя сущность, мое израненное «я», бережно, с хирургической точностью окружают щупальца сознания Дома. Они не сжимали. Они лепили. Формировали из моей тоски, моего страха, моего отчаяния идеальный инструмент.
Где-то на окраине города молодая мать плакала, потеряв ребенка в толпе. Ее паника, ее слепой, животный ужас ударили в наши антенны.
И я почувствовал, как во мне просыпается ответный импульс. Не мой. Созданный Домом из обломков моей души. Импульс чистого, безграничного, всепонимающего сострадания. Желания помочь, утешить, спасти.
Это был самый утонченный, самый жестокий голод из всех. Голод по самой светлой человеческой эмоции, которую Дом никогда не смог бы испытать, но которую научился идеально подделывать, чтобы заманивать и пожирать.
И я знал, что в следующий раз, когда к дому приблизится кто-то одинокий, несчастный, отчаявшийся, это будет я звать его. Моим голосом. Моей тоской. Моим фальшивым состраданием.
Чтобы добавить еще одну душу в нашу вечную, страдающую коллекцию.
#рассказы