Андреев А.Н.
доктор филологических наук, профессор,
член Союза писателей России
Но всё же, всё же, всё же...
Это «всё же», горькое послевкусие одномерной логики, – тоже палка о двух концах.
Точку в долгом разговоре о «Туме», который только начинается, несомненно, следует ставить не на «культурных претензиях», если так можно выразиться. Во-первых, далеко не всякое произведение можно рассматривать в контексте нашего культурного кода, нашего цивилизационного идеала. «Туму» – можно и нужно, что само по себе делает эту повесть выдающейся.
Во-вторых. Как известно, не стреляйте в пианиста: он играет, как умеет. Нельзя требовать от писателя больше того, что он может (или хочет) дать.
Какова сверхзадача, какова миссия «Тумы» как она видится здесь и сейчас? Зачем она была написана? Как истолковать главный ее смысловой посыл?
С моей точки зрения, смысловой посыл повести, которую хочется считать романом-эпопеей, можно сформулировать следующим образом: поэтизация казачества как ключевой составляющей ментального комплекса «русскости». Прилепин слепил «лепый» образ, воплощающий наш идеал «коллективного богатырства». Это сказ не про наш культурный код; это про нашу матрицу.
«Казаки были – как ледоход: неостановимы, угловаты, порывисты»; «Казаками править – как пожаром в поле, – пояснил Павел. – То, князь, не крепостные людишки. На казаков никакой крепости нету».
- Какие мы? – вопрошаем самих себя.
- А вот такие! – отвечает «Тума»-зеркало.
- Что нам «Тума»?
- Наш ответ миру. И себе.
Как версию, поэтизирующую наш разгульный дух, «Туму» принимаешь «на ура» и с придыханием, да еще присвистнуть хочется вдогонку. Дескать, эге-гей, прорвемся! Но ограничиться только этой версией, прочитать «Туму» как исключительно игровой дискурс было бы явным упрощением. «Тума» – это игра в игру: кажется, что это игра, но на самом деле отнюдь не игра, ибо задача предложенной «игры» вовсе не развлечь и позабавить, а уловить неуловимое, материализовать не поддающееся материализации, поэтизировать то, что сопротивляется поэтизации.
«Тума» не только в стилевом, но и в смысловом отношении оказывается с двойным дном. Оказывается не такой простой, как можно было подумать.
Но не настолько сложной, как хотелось бы. Не персоноцентрической. Как реперную точку в нашем культурном космосе принять «Туму» гораздо сложнее.
Вот эта маргинальная, пограничная позиция «Тумы», возможно, сыграет роль так необходимого нам культурного триггера. «Тума» будоражит, тормошит, заставляет думать, выводит из спящего состояния – хотя при этом «молчит» в концептуальном отношении. Говорит – молча, молча – говорит. «Тума», возможно, напророчила себе судьбу «тумы», найдя уникальный сплав лиро-эпики. Не убоявшись смешения родов литературы, жанров, мифов. Два в одном.
Чего ж вам больше?
А дальше сами – ножками, ручками, головой, этим ярмом культуры. Словами, которыми «глаголит язык Руси».
Главное – не молчать.
Если понятию тума придать расширенное (и тем самым произвольное, конечно) толкование, если под тумой понимать единство противоречий, то Евразию, например, тоже можно воспринимать как туму. И Россия – тоже тума. И наша Земля (синтез глобального Севера и глобального Юга) не планета вовсе, а тума. Но самая главная тума, та, что всему голова, – это личность: единство духовного и телесного, при котором кажется, что сильнее всего на свете голос крови и «родовые корешки», а на самом деле всего сильнее голос разума и совести. Если тума-полукровка от мира сего, то тума-личность – и от мира сего, и не от мира сего одновременно. «Так нас природа сотворила, к противуречию склонна» («Евгений Онегин»). И так сказано в Библии: «Не от мира сего».
В связи с нашим пониманием культурной миссии литературы уместно разграничить объект и предмет литературы.
Предметом литературы является человек и личность в единстве их мироощущения и миропонимания.
Если говорить о великой литературе, то предметом ее пристального внимания становится процесс превращения человека в личность. Система ценностей (основа содержания) обретает эстетическое измерение (стиль), воплощая формулу Красота – Добро – Истина.
На самом деле надо выразиться еще более точно и конкретно: один информационный комплекс, телесно-психологический, известный нам под названием человек (индивид), на наших глазах превращается в другой, духовно-психологический, имя которому – личность. Меняется тип управления информацией, меняется способ мышления – в результате меняется система ценностей, система мотивов поведения – следовательно, меняются типы конфликтов, типы и системы персонажей.
Именно конфликт типов управления информацией и является объектом изображения в литературе, ибо все духовные коллизии человека коренятся в информационной природе конфликта.
От натуры – к культуре (от приспособления – к познанию): это и есть подлинно культурный путь личности, который посредством образов, закрепляемых в стиле, отражается в литературе.
От тумы-индивида к туме-личности.
Это и есть один-единственный, универсальный объект литературы, отраженный в ее предмете: духовное производство человека. Других попросту нет, им неоткуда взяться. Полюса-то в духовном пространстве всего два: психика и сознание. Два полюса связывает один сюжет (ряд событий). Идти прогрессивно можно только в одном направлении, снизу вверх (осуществляя процесс познания), от натуры к культуре, проходя при этом неизбежные и, в общем, известные ступени (тело – душа – дух). Сверху вниз – это бездуховная траектория приспособления. Если путь к личности состоялся, прямая, та, которая «снизу вверх» (обозначающая процесс познания), смыкает конец с началом, образуя круг. Личность – это целостность, единство «низа» и «верха». Графический эквивалент целостности – это круг. Не следует забывать, что сюжет (основа которого – события) – всегда способ передачи содержания, но не само содержание. От натуры к культуре: это и есть содержательная, внутренняя сторона сюжета, внешнее выражение которой – ряд событий.
Таким образом, можно сказать, что предметом литературы является индивид – человек чувствующий (qui sentit), человек приспосабливающийся, а объектом – личность, человек познающий, разумный человек (homo sapiens). Прилепин «не докопался» до объекта (он и не ставил себе такую задачу, справедливости ради), великолепно воплотив предмет, за которым едва угадываются контуры возможного объекта.
Но я настаиваю: великая литература появится тогда, когда она разглядит в своем предмете – объект. Тогда появится великий современный реалистический роман, и мы увидим, что «Евгений Онегин» – это наше все.
Дело в том, что Пушкин в «Евгении Онегине» обнаружил, зафиксировал и навсегда сделал точкой отсчета объект; до Пушкина литература всецело занималась предметом. Нравится это кому-то или не нравится, но: земля – круглая, а не плоская, как считалось в недавнем прошлом; объект в своих неисследованных пока качествах (а не хорошо исследованный предмет) будет определять развитие литературы.
Нам ли быть в печали? Ведь наш Пушкин открыл на сегодня главное в литературе; надо просто принять это и идти на наш, всерусский (хотя одновременно и всемирный), ориентир. Вот и живите с этим, как говорится.
Ясно, что предмет и объект соотносятся как форма и содержание. Отсюда наш следующий постулат: оплодотворяющим (связывающим, скрепляющим) началом в искусстве является, как ни парадоксально, концепция, картина мира (хотя кажется, что – чувство, которое, по ощущению, доминирует в образе). Любоеорганизованное чувство (скажем, тот же как бы спонтанный порыв-предчувствие «имать города») организовано началом рациональным.
Литература – это искусство слова, которое является способом управления смыслом. Художественное слово само по себе амбивалентно: оно и передает мысль – и убивает ее – тем, что одновременно передает чувство. Грань между рациональным и эмоциональным воздействием слова зыбка и трудноуловима, и пренебрегать этими свойствами слова просто-напросто невозможно (музыкальный звук, скажем, в этом отношении гораздо менее внутренне диалектичен вследствие малой информационной вместимости, он откровенно «привязан» к «чувству», «ощущению»). В художественной литературе акцентировать смыслы, игру ума – вещь чрезвычайно тонкая и коварная. Переизбыток интеллектуального начала нейтрализует образную мощь; «половодье чувств» и, соответственно, образная экспрессия, плохо приспособлены под передачу «контекста идей», концепций.
Если принять во внимание описанную каверзу, можно сформулировать наш опорный тезис следующим образом: «Тума» – более литература, нежели великая русская классика; но она же, «Тума», одновременно является менее искусством, чем вторая.
Литература имеет дело со своим «предметом», существующим в рамках социо- и индивидоцентризма; искусство (в том числе литература как искусство слова, искусство перетекания чувства в мысль и наоборот, искусство соединения мироощущения с мировоззрением) – тяготеет к «объекту», его тенденциозность – персоноцентризм.
Прилепин как автор «Тумы» – более литература, нежели, скажем, плеяда русских классиков первого ряда; однако они же – более искусство, нежели Прилепин. «Серебряный век» русской литературы – более литература, чем век «золотой», тяготеющий к искусству. Литература как искусство принципиально концептуальна (целостна, многомерна), ибо совместить предмет и объект без философской концепции невозможно.
Но, опять же, – все же, все же. «Золото» (концептуальное вещество литературы) прирастает и обогащается «серебром» (стилем).
«Тума» – звенящее серебро с мягким золотым отливом.
Качественный сплав.
С точки зрения количества и качества информации «литература», язык, преимущественно, натуры, на порядок уступает «искусству», языку культуры. Поэтому стиль литературы бывает броским и ярким – за счет нескольких виртуозно освоенных колоритных приемов (в случае с «Тумой» до совершенства доведены диалог с подтекстом, метафорика, лексико-синтаксический уровень). Стиль словесно-художественного искусства сложен и многопланов, его значительно труднее идентифицировать как стиль. Попробуйте описать стиль прозы Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Льва Толстого, Достоевского, Чехова. Без «таблицы Менделеева» здесь не обойтись.
Одной из насущных проблем гуманитарных наук, в частности, литературоведения, является методология: если «искусство» читать как «литературу», то в литературе в целом так и не появляется культурного, личностного измерения. Вроде бы, пустячок. На самом деле отсутствие персоноцентрической перспективы делает литературу служанкой природы и общества – но не подданной культуры. Литература превращается в коварный инструмент культурного «как бы» прогресса. В инструмент приспособления к неспособности индивида познавать. Обнаруживать в себе личность.
Культурная миссия «Тумы» видится такой: заставить нас выбираться из тумана мироощущения, пробиваясь к свету нужного нам мировоззрения (картины мира).
Смысловое, несколько диалектическое послевкусие после прочтения произведения: «Тума» – это тума, это то, что о двух концах.
Все на свете – тума.
Ибо: все на свете может быть как ядом, так и лекарством.
Все зависит от того, как пользоваться возможностями, имя которым – тума.
Август 2025