Она сидела у окна, за которым медленно угасал осенний день. Её звали Люся, но в палате пансионата «Отрада» её все звали бабой Люсей. А она с тихим, внутренним протестом отзывалась только на «мадмуазель Люс» — про себя, конечно. Для всех она была просто старой, слегка странной женщиной с слишком прямой спиной и взглядом, устремлённым куда-то далеко, поверх голов и за стены.
С юности Люся предоставляла. Это было её любимое слово — не «представляла», а именно «предоставляла», давая своему воображению полную свободу и право на реальность. Идя по грязной, разбитой после дождя улице своего провинциального городка, она не шла в булочную за чёрным хлебом. Она с утра забегала за крошечной чашечкой эспрессо и, освежившись, бежала к Эйфелевой башне — срочный репортаж для «Фигаро»! Её каблучки отчаянно стучали по асфальту, который тут же превращался в брусчатку набережной Сены.
Она могла зайти в любой бутик и поболтать с подружками о моде. Ах, мода! Какое заманчивое, шелковистое слово! Оно пахло духами, дорогими тканями и пудрой. Оно звенело, как хрустальные подвески на люстре в бальном зале. Франция… Это ведь не просто страна на карте. Это состояние души. Страна-мечта, страна-любовь. Её или жаждут всем нутром, каждой клеточкой кожи, или боятся — её безумной страсти, её аромата свободы, её готовности жить, любить и страдать без оглядки.
Дома её ждал пес Бобик, вечно виляющий хвостом и пахнущий обыкновенностью. И… он. Выдуманный любимый. Он был! Это не было игрой одинокого ума. Это был акт творения. Он жил в её сердце, дышавшем чаще, когда она думала о нём. Он занимал пространство в её голове, обставленное, как уютная парижская мансарда.
Он был не призраком, а плотью от плоти её мечты. Он спускался и поднимался с ней по шершавому, пахнущему котом и щами подъезду, и в его руках безвкусные сетчатые сумки с картошкой вдруг становились дорогими кейсами с драгоценностями. Он носил её сумки, этот выдуманный мужчина с глазами цвета парижского неба и лёгкой улыбкой. Он смеялся над её шутками, целовал её в макушку, когда она готовила на крохотной кухне, и говорил с ней на том самом, певучем языке любви.
— Баба Люся, вам таблетки пора, — голос санитарки грубо вернул её из Парижа в комнату на двоих.
Люся медленно обернулась.
— *Merci, ma chérie*, — сказала она с лёгким кивком, принимая стакан с водой.
Вечером, лёжа в кровати и слушая тяжёлое дыхание соседки, она закрыла глаза. И предоставила.
Не о Париже. Не о платьях от Диор. Не о репортажах.
Она предоставила… тишину. Не ту, что была вокруг — гнетущую, пахнущую лекарствами и старостью. А другую. Тишину раннего утра в маленьком домике где-то в Провансе. Тишину, в которой слышно, как растёт виноград за окном и как потрескивают поленья в камине. Рядом, в кресле, спит он. Его седая прядь упала на лоб. Его рука лежит на armrest’е, и она знает каждую прожилку на ней. Бобик, уже не юный, но всё такой же преданный, сопит у её ног.
И она понимает, что Эйфелева башня — это просто железо. Мода — это просто ткань. А эспрессо — просто кофе.
О чём же на самом деле мечтает девушка? Девушка в шесть, в шестнадцать и в шестьдесят?
Она мечтает не о стране. Она мечтает о доме. Не о бутиках, а о взгляде, в котором тонешь. Не о репортажах, а о тихом вечере, который не нужно афишировать миру.
Она мечтает, чтобы выдуманный любимый однажды обрёл плоть. Чтобы его дыхание стало реальным, его рука — тёплой, а его присутствие — тихим, как утро в Провансе.
Люся уснула с улыбкой. Во сне её рука лежала на ладони того, кто спускался и поднимался с ней по лестнице жизни, таская не сумки, а годы, невзгоды и счастье. Он был. Потому что она, мадмуазель Люс, продолжала мечтать. А значит, продолжала жить. И в этом был её последний, самый изящный и кокетливый трюк.
