Серый пиджачок из дешевой, но прочной ткани «нового образца» сидел на Марке Петровиче как на вешалке. Он дергал воротничок, пытаясь вдохнуть полной грудью, но грудь не слушалась. Воздух в Министерстве Цифрового Преобразования был особенным — стерильным, обезличенным и начисто лишенным всяких флюидов творчества, которые он так любил еще пять лет назад.
Пять лет. Целых пять лет, как в стране грянул «Эффективный Переход». Не путч, не революция, а именно «Переход». Все было очень цивилизованно, под аккомпанемент государственных СМИ, вещавших о «новом технологическом прорыве», «возрождении реального сектора» и «борьбе с цифровым склерозом нации».
Дверь в кабинет открылась, и юная особа с максимально практичной стрижкой и каменным лицом жестом пригласила его внутрь.
— Марк Петрович Орлов, блогер-путешественник, шестнадцать тысяч подписчиков, — безжизненно констатировала она, глядя в планшет. — Проходите.
Кабинет был таким же бездушным, как и все здание. За стеклянным столом сидел мужчина лет сорока, чей взгляд кричал о максимальной эффективности даже сквозь самые современные, разрешенные к ношению очки.
— Орлов, — произнес он, не предлагая сесть. — Ваше дело я изучил. Пункт первый: распространение недостоверной информации о санитарном состоянии поезда № 74 сообщением Москва—Владивосток. Вы допустили фразу «кондиционер хрипел, как астматик в спортзале». Это субъективная оценка, не подкрепленная актом проверки Роспотребнадзора.
Марк попытался улыбнуться. —Ну, знаете, это же юмор… Личное впечатление. Людям это нравилось, это создавало атмосферу…
— Атмосфера не является товаром первой необходимости, — парировал чиновник. — Пункт второй: незаконное извлечение дохода из размещения видео с кошкой проводницы. Животное не прошло обязательную сертификацию как животное-ассистент, следовательно, его использование в медийном контенте приравнивается к скрытой рекламе нелицензированного субъекта.
— Её просто Люська зовут! Она мышей ловит! Какая сертификация?! — голос Марка дрогнул.
— Без акта о санитарной эффективности — никакая, — чиновник поставил жирную цифровую галочку в планшете. — Итак, по совокупности, ваша деятельность falls under категорию «тунеядство в цифровой среде». Паразитирование на внимании зрителей без создания реального продукта. У вас есть два пути. Первый: переквалификация. Отправка на курсы операторов станков с ЧПУ в Нижнем Тагиле. Общежитие предоставляется. Второй: штрафная санкция в виде отработки на лесоповале в Карелии для покрытия ущерба, нанесенного государству вашим непродуктивным существованием.
Марк смотрел в безупречно чистые стекла очков своего судьи и видел в них лишь свое перекошенное лицо. Его канал, его путешествия, его смешные ролики про «Россию из окна плацкарта» — все это было объявлено цифровым мусором. Бесполезным, как пустая банка из-под краски на стройке века.
---
Алиса тыкала карандашом в монитор, на котором застыл кадр ее дипломной работы — анимированный логотип для экологичного кафе. Теперь это кафе, как и все прочие, кроме столовых «Сыто и Дешево», благополучно закрылось за «несоответствие духу времени». А ее диплом был бесполезным куском дорогой бумаги.
— Переучиваться на штукатура-маляра? — завыла ее подруга Светка, раскинувшись на кровати в их общей общаге, которую вот-вот должны были перепрофилировать под общежитие для металообработчиков. — Да у меня с детства красками аллергия! Я — дизайнер! Творец!
— Тихо, — прошипела Алиса. — Теперь «творцы» — это те, кто придумал новый сплав для трубопроводов. Все остальное — «бесполезная эстетизация, отвлекающая от задач государственного строительства».
Она прошла по коридору. Из-за двери доносились всхлипывания: кто-то из девочек с журфака получил повестку на курсы аппаратчиков химводоочистки. Мир стремительно делился на «полезных» и «остальных». Юристы, экономисты, дизайнеры, пиарщики — вся эта «прослойка» объявлялась балластом.
Ее спас телефонный звонок. Звонил бывший однокурсник, гениальный программист Лёша, которого вовремя забрали в «перспективный пул» и теперь он работал где-то в закрытом НИИ.
— Алис, привет! Слушай, у нас тут образовалась койка для визуализатора. Не для красоты, боже упаси, — быстро поправился он, — а для создания интерфейсов систем управления. Графики, диаграммы, чтоб начальству было понятно, где прорыв, а где просадка. Чувство стиля еще не отменили, его просто направили в верное русло. Пересылаю тебе тестовое задание. Но, предупреждаю, если увижу хоть намек на «бесполезную креативность» — сам отвечу.
Алиса посмотрела на свой монитор, на застывший логотип — милый, дерзкий, бесполезный. Потом открыла присланное Лёхой задание: «Создать интуитивно понятный интерфейс для мониторинга давления в магистральных нефтепроводах». Она вздохнула, взяла новый лист цифровой бумаги и принялась рисовать первый в своей жизни по-настоящему «нужный обществу продукт».
---
Доктору Андрею Миронову новый мир поначалу даже нравился. Врачи были в почете. Наука — тем более. Финансирование клиник увеличилось, наконец-то закупили новое оборудование. Но дьявол, как водится, кроется в деталях.
Его вызвал заведующий, новый, «эффективный менеджер», присланный сверху.
— Андрей Валерьевич, ваши показатели по лечению ОРВИ превосходны, — начал он, щурясь на дашборд на стене. — Но меня смущает ваш персональный KPI по количеству назначенных антидепрессантов.
— У меня сложные пациенты, много молодежи, — пожал плечами Андрей. — Адаптационные расстройства на фоне… э… новых реалий.
— Реалии у нас теперь одни на всех, и они прекрасны, — парировал зав. — Государство предоставило всем возможность быть полезными. Какие могут быть депрессии? Ваш KPI на 15% ниже среднего по отделению. Это говорит о том, что вы либо не видите проблему, либо, что хуже, потакаете социальному симулянтству. Вместо того чтобы выписывать таблетки, вы должны мотивировать пациентов на продуктивный труд. Труд — лучшее лекарство от хандры. Это теперь официальная методичка Минздрава.
— Но люди не станки! У них ломаются души! — не выдержал Андрей.
— Душа не является объектом медицинского исследования, — холодно ответил зав. — Она не описана в клинических рекомендациях. Сосредоточьтесь на излечимых органах. И поднимите KPI. Иначе мне придется пересмотреть вашу нагрузку в сторону увеличения количества амбулаторных приемов. Для эффективности.
Выйдя из кабинета, Андрей зашел в ординаторскую. Там у окна курил хирург Игорь, человек с лицом уставшего самурая.
— Слышал, — хрипло произнес Игорь, не поворачиваясь. — Мне вчера вынесли предупреждение. Зашивал парня после несчастного случая на производстве. Такой шовчик сделал, красота, хоть на выставку. А мне говорят: «Чрезмерная эстетизация хирургического вмешательства ведет к удлинению времени операции и нерациональному использованию медперсонала». Велели швы делать быстрее и функциональнее. Следы — не главное.
Они молча смотрели в окно. На улице висел огромный плакат: «Твой труд — кирпич в стене процветания!». Андрей подумал о своих пациентах. Они не хотели быть кирпичами. Они хотели просто быть людьми. Но эта простая потребность вдруг стала самой запретной роскошью.
---
Иван Степанович, бывший доцент кафедры культурологии, а ныне — мастер смены на заводе «Прогресс» (бывший завод железобетонных изделий, ныне — производитель «высокотехнологичных конструкций для благоустройства»), получал странное удовольствие от монотонного гула конвейера. Здесь все было ясно. Арматура, бетон, вибрация, готовый продукт. Никаких лишних вопросов. Никаких душевных метаний.
Он стал образцовым работником. Его даже премировали грамотой за рационализаторское предложение — он предложил красить все изделия в одинаковый серый цвет, что сэкономило тонны краски и тысячи рабочих часов.
Однажды после смены, переодеваясь в гардеробе, он увидел новенького — молодого парня, который пытался заштопать робу, но у него отчаянно не получалось.
— Дай-ка, — хрипнул Иван Степанович, беря у него иглу. Ловкими, привычными движениями он зашил дырку. — Вот так.
— Спасибо, — смущенно пробормотал парень. — Я никогда не умел… Раньше блогером был, обзоры на компьютерные игры делал.
Иван Степанович посмотрел на него поверх очков. —«Раньше» — нет такого слова. Запомни. Есть только «сейчас».
— Но ведь это же… скучно. Однообразно. Мы же как роботы.
Старый доцент вдруг улыбнулся своей старой, давно не использованной улыбкой. —Скучно? Юноша, вы сейчас участвуете в великом! Мы строим парки для семейного отдыха! Мы создаем реальные, осязаемые вещи! Разве можно сравнить это с тем, чтобы сидеть в темной комнате и кричать в микрофон про виртуальные стрелялки? Вот это было бесполезно.
Он сказал это с таким непоколебимым убеждением, что парень лишь кивнул. Иван Степанович развернулся и пошел к проходной. Он шел, выпрямив спину, и чувствовал себя частью чего-то большого и важного.
Но по дороге домой он остановился у строящегося сквера. Рабочие укладывали плитку, произведенную на его заводе. Идеально ровную, одинакового серого цвета. Ни одного лишнего узора. Ни одного намека на индивидуальность. Сквер был похож на схему из учебника по машинному проектированию. Эффективно. Функционально. Бездушно.
Иван Степанович стоял и смотрел на это детище нового мира. И вдруг его пронзила мысль, острая и невыносимая, как током: он всю жизнь читал лекции о красоте, о духе, о культуре. А его главным наследием стал серый, унылый квадрат бетона.
Он потер виски. «Нет, — сурово сказал он себе вслух. — Это прогресс. Это нужно обществу». Он повторил эту мантру несколько раз, пока странное, щемящее чувство в груди не утихло, не превратившись обратно в одобряемое государством удовлетворение от полезно прожитого дня.
Новая реальность была не просто вокруг. Она была уже внутри. И с этим предстояло как-то жить.