Приветствую, двуногий. Пристраивайся уютнее. Вижу, твоя душа жаждет не просто сказки, а истории с душком... осенним, прелым, пахнущим старой соломой и давней виной. Я знаю одну такую. Сидел как-то на заборе, пил лунное молоко, видел всё от начала и до конца. Так и быть, поделюсь. Но помни: некоторые истории, как колючки, цепляются и не отпускают. Готов? Тогда слушай. А я мурлыкать буду для атмосферы
Лето 1981 года в Харперс-Крик, штат Нью Хэмпшир, выдалось жарким и зловещим. Воздух висел густой патокой, пропитанный запахом перезрелой пшеницы и чего-то еще... чего-то гнилого, что ветерок с реки не мог развеять.
Десятилетний Джесси Хопвелл знал этот запах. Он исходил от старого пугала мистера Эбнера, что стояло на краю поля Бруксов, как последний солдат в проигранной войне. Его мешковинное лицо, выцветшее до серо-землистого цвета, было стянуто нитками в вечной гримасе боли, а вместо глаз торчали две грязные пуговицы, казалось, впивающиеся в душу любого, кто осмеливался взглянуть.
Джесси ненавидел это пугало. Ненавидел так же истово, как ненавидел уроки математики и брюссельскую капусту. Оно стояло там ВСЕГДА, с тех пор как он себя помнил. И каждый раз, проходя мимо по тропинке к реке, ему казалось, что пуговицы-глаза провожают его. Особенно после того случая.
"Случай" произошел неделю назад. Мистер Эбнер, старый скряга и ворчун, был страстным филателистом. И у него была коллекция. Не просто коробка с марками, а настоящий музей в старинном альбоме из темно-синего сафьяна. Джесси видел его однажды, когда помогал отцу чинить забор Эбнера. Альбом лежал на столе, открытый на странице с марками, изображающими диковинных птиц. Они сияли как драгоценные камни. И Джесси захотелось. Захотелось так сильно, что в горле пересохло, а пальцы зачесались.
Он украл его. Просто взял, когда старик задремал в своем кресле на веранде. Сердце колотилось, как бешеное, но азарт и зависть были сильнее. Альбом он спрятал в старом дупле у реки. Но радости не было. Только холодный ком страха под ребрами и навязчивая мысль: "А что, если пугало видело?"
Потом пришел страх быть пойманным. Он слышал, как мистер Эбнер рыдал и проклинал вора, его голос, хриплый от ярости и горя, доносился с соседнего участка. Джесси не мог спать. Марки жгли его изнутри. И тогда, в приступе паники, он решил избавиться от улики. Поздно ночью, при свете крадущейся луны, он пробрался к дуплу, вытащил альбом и поджег его спичкой у самого края поля Бруксов, прямо под безмолвным взглядом пугала.
Пламя лизало синий сафьян, пожирая ярких птиц. Искры взвивались в темноту, как проклятия. Джесси смотрел, завороженный и ужасно пустой внутри. И тут он услышал. Не звук, а... ощущение. Сухой, шелестящий шепот, словно ветер проносился сквозь стог сена. Он исходил от пугала.
"Ты... сжег... красоту..."
Джесси в ужасе отпрянул. Голоса не было, но слова врезались прямо в мозг, холодные и колючие, как солома. Он побежал домой, не оглядываясь, чувствуя, как эти пуговицы-глаза прожигают ему спину.
На следующее утро началось.
Сначала просто чесалась кожа. Нестерпимо, особенно на руках и лице. Мама списала на крапиву или комаров. Потом кожа стала... грубеть. Терять чувствительность. Она приобрела странный, желтовато-серый оттенок, похожий на выгоревшую мешковину. Джесси с ужасом смотрел на свои руки – они казались чужими, шершавыми.
Затем появилась жажда. Неутолимая. Он мог выпить кувшин воды за раз, но во рту все равно было сухо, как в пыльной дорожной колее. Голос стал хриплым, сиплым. Слова давались с трудом, будто язык превращался в комок ваты.
"Ты... сжег... жизнь..." – прошелестело у него в голове, когда он снова проходил мимо поля. Пугало стояло неподвижно, но Джесси *знал* – это оно.
На третий день он проснулся и почувствовал... пустоту. Внутри. Где раньше бушевали страх, вина, злость, теперь было тихо и пыльно. Как на чердаке заброшенного дома. Он попытался заплакать – слез не было. Только жжение в глазах, будто туда насыпали песку. Он подошел к зеркалу и едва сдержал вопль.
Его глаза... они тускнели. Цвет радужки будто выцветал, становясь плоским, безжизненным. А в центре зрачков, при ближайшем рассмотрении, проступали крошечные, едва заметные кружочки, напоминающие... пуговицы.
Он перестал есть. Еда казалась безвкусной пылью. Его тянуло на солнце, на открытое место. Он начал избегать людей, их голоса, их запахи – все это стало ему чуждым, раздражающим. Его собственная тень на земле казалась ему странной, угловатой, как будто скроенной из лоскутов.
Однажды утром отец не нашел его в кровати. Обезумевшие родители искали Джесси везде. И нашли. Вернее, нашли его.
На краю поля Бруксов, где неделю назад горел синий альбом, стояло новое пугало. Его сколотили наспех, из старых жердей. На него натянули поношенные джинсы Джесси и его же клетчатую рубашку, ставшую вдруг не по размеру просторной. Набито оно было соломой, которая торчала из рукавов и из-под ворота. Голова была мешком из грубой мешковины, туго набитым. На месте лица были нашиты две большие, тускло-черные пуговицы от старого пальто мистера Эбнера. Они смотрели прямо на дорогу. Пусто и бездушно.
Рядом, на земле, валялась бейсболка Джесси.
Мистер Эбнер, которого позвали соседи, долго смотрел на новое пугало. Потом крякнул, плюнул в пыль и пробормотал: "Ну хоть дело свое делать будет. Лучше старого. То совсем развалилось".
Старое пугало исчезло. Будто его и не было.
Люди шептались. Говорили, что Джесси сбежал. Или его унесло Темное Существо из лесов за рекой. Но родители знали правду. Каждый раз, глядя на то поле, миссис Хопвелл плакала беззвучно, а мистер Хопвелл сжимал кулаки, чувствуя ледяную пустоту в груди.
А новое пугало стояло. Стояло неподвижно под палящим солнцем и ледяным дождем. Вороны садились на его плечи, клевали солому из рукавов, но не боялись. Они чувствовали, что внутри нет жизни, которую можно испугать. Только сухая, шелестящая пустота и вечное, немое знание сожженной красоты.
Иногда, особенно в тихие, безветренные вечера, когда тени становились длинными и живыми, фермеры, проходя мимо, могли услышать едва уловимый звук. Не шелест соломы, не скрип дерева. Словно тихий, хриплый выдох, полный бесконечной тоски и пыльного отчаяния. Или это просто ветер завывал в пустых рукавах? В Харперс-Крик предпочитали думать, что это ветер.
Но дети обходили поле Бруксов десятой дорогой. Они чувствовали взгляд этих черных пуговиц. Взгляд, который видел их тайные шалости, мелкие пакости и ту темную, липкую зависть, что иногда просыпается в каждом ребенке. Они чувствовали, что пугало Джесси Хопвелла не просто отпугивает ворон. Оно напоминает. О цене сожженной красоты. О цене украденного. О том, что внутри каждого, кто совершает зло по малой нужде или большой зависти, уже шелестит сухая солома вечного одиночества, ожидая лишь последнего гвоздя и пары черных пуговиц.
Вот и всё. Кончилась жатва, и урожай собран. Надеюсь, в следующий раз тебе захочется послушать что-нибудь повеселее... о мышах, например. А мне пора. Во дворе уже тень от забора легла как раз в ту форму, что мне нравится. Помни, что слышал. И не трогай на полях чужие пуговицы. Славно посидели...