Глухо в тайге, только ветер шумит в вершинах кедров да река Еринат где-то внизу бежит по камням. В этих местах, куда и на вертолёте-то не каждый день долетишь, живёт она — Агафья Карповна Лыкова. Последняя из рода, последняя из тех, кого мир окрестил «сибирскими робинзонами». Про неё много чего говорят. Кто-то зовёт её живым зеркалом душевной чистоты, иным кажется, что жизнь её — сплошная показуха. А ведь чтобы понять человека, нужно с ним поговорить. Сидеть долгими таёжными вечерами на брёвнышке, слушая, как потрескивают в печурке дрова, и вслушиваться в её певучий говор.
Вот уже больше десяти лет к её заимке наведываются гости из большого мира — студенты с московским учителем, Андреем Горбатюком. Приезжают не смотреть на диковинку, а помочь по хозяйству: поправить сруб, заготовить дров, что-то починить. За эти годы из чужаков они стали почти что роднёй. Сама Агафья их ждёт и зовёт, а они и сами не мыслят года, чтобы не махнуть в эту глухомань, не повидаться.
Поначалу москвичей дивило многое. Казалось бы, отшельница, век свой прожившая в отрыве от мира, должна быть замкнутой, нелюдимой. Ан нет. Агафья Карповна на редкость общительна и любознательна. Восьмой десяток на плечах, а трудятся с утра до поздней ночи, и при этом — не ожесточилась, не изнывает от тягот, а живёт светло и радостно. Быт не довлеет над ней, а она парит над ним. Никогда не жалуется на судьбу, напротив, положительные эмоции черпает отовсюду. Прислушаешься, как она с козами своими разговаривает или с кошками — сердце замирает. Говорит им: «Краси-и-и-вые вы мои, хоро-о-о-шие», и так это умилительно, с такой нежностью, что и не верится, будто перед тобой человек, познавший всю суровость таёжного бытия.
Говор у неё особенный, певучий, старинный. Слово произносит неспешно, будто проговаривает его внутри себя, проживает каждую букву. И от этого каждое слово наполняется невероятной внутренней силой, становится весомым и значительным. Общаться с ней — словно бы окунуться в другую реальность, побывать в плотном эфире ушедшей эпохи. Волонтёры её выражениями сами теперь шутя пересыпаются. Скажешь, например, про что-то невероятное: «Да ты что!», а она в ответ протянет: «Каво-о-о!». Вопросы строит особенным образом: «То ли приедешь еще? То ли помнишь? То ли знаешь? То ли был там?». А уж если чему удивляется или возмущается, так обязательно скажет: «А это ещё СЁ такое?».
Хоть и живёт одна посреди глухой тайги, сама доит коз, солит рыбу, хлеб печёт по старинному рецепту, на закваске, без дрожжей, — гостеприимству её нет предела. Любой путник, будь то знакомый охотник или залётный учёный, будет ею и привечен, и накормлен. Всегда вынесет гостям кусок своего хлеба, предложит молока, яиц, может и картошки с морковкой со своего огорода поделиться. А ведь запасы-то у неё небогатые, многое ей и вовсе вертолётом доставляют. Но таков уж её христианский закон — помочь тому, кто, быть может, в пути запасы свои растерял.
Род её, старообрядческий, с детства приучен к понуждению плоти. Гонениям подвергались, лишениям телесным. А уж жизнь в тайге и вовсе двойная школа выживания. Для Агафьи сутки не поесть или не поспать — дело привычное. Как-то раз вместе с волонтёрами делала она заездок — рыболовную изгородь. Целый день на реке провели, дело это мокрое, тяжёлое. Вечер уже сгустился, все выбились из сил, она вся продрогла, дрожит. И только тогда обмолвилась, словно между прочим: «А я сегодня ещё и не ела». И пошла дальше по своим делам — коз кормить, дрова носить. Успела ли поесть тогда — осталось загадкой.
Возраст её для таёжной жительницы — не помеха. Гости дивятся её силе и выносливости. Она и по горам лазает без труда, и в дальние походы на несколько дней ходит. Как-то раз решили навестить старое место, где семья её жила лет сорок назад, могилы родных поправить. Шли долго: реку вброд перешли, потом два часа на крутую гору взбирались, потом ещё пешком шли. Весь путь занял часов пять-шесть, с двумя ночёвками. И Агафья всё выдержала, не отстала. Почти постоянно на ногах, хлопочет по хозяйству так, что за день и присесть-то не присядет. Летом и вовсе на улице живёт, в шалашике, который сама зовёт «балагашиком». Там и проводит время до самых заморозков, к холоду привыкшая.
Клещей, что для городского человека — жуть жуткая, она не боится. Родилась в тайге, с ними наравне. Случится, что паразит присосётся, она рукой почувствует, где зачесалось, достанет его, выбросит и дальше по своим делам. Без всякой паники и суеты.
Зимой, понятное дело, в доме живёт. Но и тут не балуется. Спит, укрываясь одеялом или звериной шкурой. В помещении ходит в одежде, потому что до тепла избу не протапливает. Экономит. Больше десяти поленьев в день — уже расточительство. Печка топится только для готовки — себе или скотине. Тогда и буржуйку «запускает». Русская печь идёт для хлеба. Чтобы в горнице было плюс двадцать два, как у нас принято, — такого там и в помине нет.
Но самое ценное в общении с ней — это вечерние посиделки. Есть у них с волонтёрами традиция: когда приезжают, Агафья уступает им один домик, спят они там прямо на полу. А сама она приходит часов в девять-десять вечера, и начинаются разговоры. Могут говорить часа два, а то и больше. И всё это не просто беседа, а целое действо. Агафья любит и пошутить, и рассмешить, а порой — и страшную историю рассказать, напустить жути.
Вот, например, одна из её таёжных баек, с чёрным таким юмором. Будто бы пошёл охотник по лесу, слышит — в чаще что-то звенит: динь-динь, динь-динь. Крадётся он на этот звук, за деревьями прячется, выглядывает — ахнул. Сидит медведь, а в лапах у него голова коровы, которую он недавно задрал. И перекидывает он эту голову туда-сюда, будто мячик. А на шее у коровы колокольчик висел. Вот он и бренчит: динь-динь, динь-динь. А медведю забава, играется он, словно дитя малое с погремушкой. Рассказывает она это, а сама смеётся, глаза по-молодому блестят. Прямо как дети в пионерлагере, когда перед сном страшилками друг друга пугают.
А есть у неё и другая история, уже не страшная, а скорее, сакральная. Любит Агафья рассказывать легенду о своём собственном появлении на свет. Матери её было уже за сорок, когда она четвертого ребёнка, девочку, рожать собралась. Двое суток мучилась, никак разрешиться не могла. Видя её страдания, отец Агафьи, Карп Иосифович, в отчаянии бросился к старому, трёхсотлетнему кедру. «Прости меня, — взмолился он, — а жену с дитем спаси!» И ударил топором по дереву. Весь день он рубил, вытесывая из исполинского ствола ванну в человеческий рост. Притащил её домой, налил воды, нагрел раскалёнными камнями. Положил в ту ванну жену, и soon та родила дочку — Агафью. Так и вымолил он её у самой тайги, ценою в жизнь древнего кедра.
Вот она какая, Агафья Лыкова. Не просто отшельница, доживающая свой век в забытой богом глуши. Это целый мир, живая история, воплощение невероятной силы духа и народной мудрости. Она не чувствует себя одинокой. Как сама говорит: «Я не одна, я с Богом». И в этом, быть может, и заключается её главная тайна — умение быть счастливой и светлой там, где другой бы давно сломился, находя радость в малом и силу — в вере и суровой, но прекрасной тайге, что стала для неё и домом, и храмом, и целой вселенной.