Ненавижу холод, а какому-то сверхразуму приспичило проветрить на ночь. Нужно будет напомнить дежурному, что не май месяц и, к сожалению, давно уже не август. Зябко поёжившись, я захлопнул дверь. Связка ключей выскользнула из усталой руки и громко звякнула о старый паркет. Гулкое эхо прокатилось по пустому коридору и затерялось где-то на лестнице. Не знаю почему, но выругался я шёпотом, словно боясь потревожить кого-то — обычная привычка не шуметь в поздний час, а может древний инстинкт, предостерегающий от нарушения ночной тишины.
Ключ уже вновь приблизился к замочной скважине, когда справа, там, где коридор поворачивал к лестничному маршу, донеслись торопливые шаркающие шаги. Неизвестный спешил, наверное, даже бежал по щербатым ступеням. Я взглянул на часы — полночь. Странно, обычно в такое время в отделе уже никого не бывает, кроме дежурного, ну и в последнее время, меня.
Ключ, как назло, не хотел входить в паз — привередливые старые замки, наверное, даже не советские, а ещё дореволюционные. Громыхнули стёкла в двери на лестницу, они всегда дребезжали, когда кто-то по неосторожности задевал их. Вспыхнувшую мысль об оставленном в сейфе пистолете я отбросил, как неуместную и даже странную — кого бояться в районном отделе полиции? Тем не менее ковыряться в замке я прекратил, зачем-то сжав связку ключей в кулаке. Не то чтобы я испугался, нет, просто в большинстве ужастиков, которых я, как порядочный холостяк, долгими одинокими вечерами пересмотрел не один десяток, все неприятности происходили именно из-за дебилов-героев, беспечно игнорирующих любые признаки опасности.
Шаги неумолимо приближались и звучали уже у самого поворота. Я сжал кулаки и даже приподнял руки. А через мгновенье из-за угла вышла худощавая старушка интеллигентного вида. Видавшее виды пальто, старомодный шерстяной берет и дамская сумочка, размером с небольшой чемодан — классическая бабушка-одуванчик.
— Не уходите! — проскрипела она. — Не имеете права отказывать!
— Вы ко мне? — спросил я, мысленно матерясь: все такие умные стали, знают, кто что имеет, а что нет.
Женщина, оказавшаяся на две головы ниже меня, подошла так близко, что пришлось отстраниться. Схватив меня за руку, она снизу вверх пристально изучала меня несколько секунд. Её мутные бесцветные глаза в коридорном полумраке показались до неприятного холодными и колючими.
— Сказали, вы дежурный. Заявление сказали, примите.
— Не дежурный, — пробормотал я, пытаясь отцепить её тонкие ледяные пальцы от рукава куртки. — Я единственный опер в районе. Что у вас случилось?
— Собаки! — выпалила женщина.
— Чего?
— Собаки! Целые стаи!
Я тяжело выдохнул, предчувствуя очередную увлекательную беседу с не совсем здоровой старушкой. Таких заявителей у меня было в достатке. У одного детсадовцы под окнами закладки с утра до ночи прячут, у второго сосед по гаражу что-то зловонное варит — не иначе наркобарон, за третьим вообще пришельцы следят.
— И чего? — наседала женщина.
— Что чего?
— Делать будешь чего?
— С чем?
— С собаками!
— С собаками я? — в глубине души я ещё надеялся на торжество здравого смысла.
— Ну не я же!
— Что не так с вашими собаками?
— Не мои они! Вон сколько развелось. У нас на семи ветрах прохода не дают! Рыщут по дворам, брешут. Глазища злые, голодные!
— Женщина, послушайте, это полиция. Я старший оперуполномоченный. Между прочим, пока один на весь район. Собаки, — я осёкся, пытаясь прикинуть, кто же должен заниматься этим вопросом, — не наша компетенция. Обратитесь в администрацию или в этот, как его, роспотреб…
— Да была я везде! Никто помогать не хочет! Денег нет, специалистов нет.
— А от меня-то вы чего хотите? Арестую я их, что ли?
— Тоже наплевать? — безумные глаза почти физически впились в меня.
— Да не наплевать, — я постарался отвести взгляд, — просто я по преступлениям. Ничем не могу помочь…
— А если загрызут кого?
— Ну так не загрызли же.
— Да, в этой стране нужно умереть, чтоб тебя услышали, — запричитала старушка.
— Да ладно вам, ничего же страшного не произошло.
— Да как же?! Доченьку мою испугали до кондрашек! Два дня уже лежит с давлением.
— А сколько лет девчушке?
— Какой?
— Дочери.
— Пятьдесят два…
— Так может не в собаках дело?
— Молись, чтобы твою семью это не коснулось! — зло бросила женщина и, развернувшись, бодро зашаркала к лестнице.
— Нет у меня семьи. И не будет с такой работой!
***
Ненавижу холод: ни колючее пощипывание зимнего морозного воздуха, ни тем более зябкую промозглость серого межсезонья. Тяжёлое небо давило тоскливой безнадёгой. Казалось, ещё чуть-чуть, и эти свинцовые клубы со скрежетом проползут по крышам старых пятиэтажек, смахнув на землю хлипкие тарелки антенн. Холодная морось пропитала влагой всё вокруг, даже асфальт под ногами хлюпал, словно переполненная губка. В общем, к работе погода не располагала. Сейчас бы засесть с чашкой чего-то согревающего у потрескивающего камина, но кого волнуют желания простого опера районного ОМВД. Поёжившись под очередным порывом ледяного ветра, я попытался поглубже спрятать шею в куцый воротник кожаной куртки. А ведь кто-то восторгается сказочным шармом уральской осени. Брошу всё и уеду на юг. Море, ласковое солнце и нежный песочек — красота.
Пронизывающие порывы не утихали ни на секунду — семью ветрами район прозвали не зря. Хотя район — громко сказано. Две пятиэтажки, построенные ещё во времена генсеков для жителей близлежащей птицефабрики да раскиданные вокруг самостройные гаражи — вот и вся инфраструктура. Такая вот глушь в захолустье. После эпохи приватизации производство пернатых загнулось, оставив в наследство городу разрастающуюся свалку, и несколько десятков жителей.
Я отбросил хмурые мысли вместе с дымящимся окурком, щелчком отправив его в старое ржавое ведро, заменяющее упёртую кем-то чугунную урну. Дежурившая у подъезда крупная дворняга утробно зарычала при моём приближении. Её грязная, мокрая шерсть слиплась на брюхе корявыми сосульками. Видимо, в такую погоду и ей не очень хотелось выполнять свои сторожевые функции: лениво тявкнув напоследок, она засеменила в сторону металлических гаражей, откуда доносился разноголосый лай её сородичей.
Ржавая пружина двери натужно проскрипела, впуская меня в подъезд. Не знаю, что хуже: мёрзнуть на улице или прятаться от ненастья в таком месте. Раздражают эти однотипные, вечно сырые бетонные шахты, пропитанные вонью табака, подгоревшей еды и прокисшей мочи. Поднимался практически на ощупь: лампочки освещения, скорее всего, оказались у тех же, кому понадобилась урна. К четвёртому этажу дыхание стало хриплым и частым. Задумавшись, я едва не наткнулся на собаку, застывшую на ступеньках. Крупная с лоснящейся белой шерстью, она напоминала волка, хотя в породах я разбираюсь слабо.
— Пустишь? — спросил я, стараясь протиснуться между перилами и волкоподобной собакой.
Пёс окинул меня унылым взглядом и, словно поняв слова, спустился на пару ступенек, где вновь принял вид беломраморного изваяния. Квартиру искать не пришлось: громкие голоса из распахнутой двери привлекали внимание всех жильцов подъезда, то и дело выглядывающих из соседних квартир.
— Здоров, Лёх, — протянул мне руку упитанный сержант ППС, нёсший ленивую вахту в коридоре. — Туда проходи.
— Ага, — кивнул я, пожав рыхлую и влажную ладонь. — Хозяйский пёс?
— А хрен его знает, — пожал плечами сержант. — Когда мы пришли, уже сидела.
Комната, служившая хозяевам гостиной, могла бы стать центральной экспозицией в музее быта девяностых: старый диван-книжка, бордовый ковёр на стене, кресло с журнальным столиком и незаменимый сервант, хранящий посуду нескольких поколений давно несуществующей страны. А вот тело в центре комнаты в классический советский дизайн не вписывались. Раскинув окровавленные руки, на выцветшем линолеуме лежала старушка в домашнем халате. Из аккуратных разрезов на запястьях продолжала сочиться кровь, собираясь в тёмные бесформенные лужи. Рядом с телом чадили шесть толстых свечей, а между ними красовались небрежно начертанные ручкой символы. У балкона лежал измазанный запёкшейся кровью белый пакет из супермаркета.
— Ну как тебе? — прохрипел сзади наш вечный криминалист Леонид Семёнович.
Семёныч — яркий представитель людей неопределённого возраста. Невысокий, полноватый мужичок с колючим ёжиком седых волос, облачённый в бессменный велюровый костюм и тяжёлые старомодные очки. Ему могло оказаться как и немного за пятьдесят, так и глубоко за семьдесят.
— Ну такое, — буркнул я, проходя в комнату. — Пентаграммы не хватает. Сама?
— Похоже на то. Смерть наступила около часа назад. Тело обнаружила соседка. Покойная её сама просила зайти, мол, сюрприз какой-то готовила. Удивила так удивила. В общем, бабушка сейчас у себя, отпаивается корвалолом. Свидетель из неё пока никакой. Ей бы самой не преставиться…
— Твою ж…
— Знал покойную?
Я знал. Странным образом эти заострённые черты лица и бесцветные водянистые глаза врезались в память. Дама с собачками. Блин, чувствовал же, что из психов! И вот, пожалуйста — сатанистка престарелая!
— Приходила вчера. Жаловалась, что собаки дочь её напугали…
— Ах да, дочь, — затараторил Семёныч, — в соседней комнате. Мертва уже часов десять, может, больше. Точнее скажу после вскрытия.
— Причина? — Я перешагнул тело на полу и подошёл к пакету.
— Пока не знаю. Думаю, труп не криминальный. Скорее всего, естественные причины.
— Да, она говорила что-то то ли про сердце, то ли про давление.
Я взял с журнального столика карандаш, прижимавший газету с кроссвордами, и опустился на корточки. Пакет шумно хрустел, пока я осторожно разводил его края. Заглянув внутрь, я тут же отпрянул, от неожиданности едва не рухнув на пол. Морозные мурашки пробежали вдоль позвоночника. Из полиэтиленового свёртка стеклянными глазами на меня уставилась отрезанная собачья голова.
— Су-ка, — протянул я.
— Не факт, — ехидно заявил Семёныч, — возможно, и кобель.
— Собаку-то зачем?
— Ритуал какой-то. Может, секта.
— Никаких сект и ритуальных убийств! — прогремел из коридора сочный бас.
Хозяин звучного голоса ворвался в комнату, небрежно отодвинув пытавшегося протестовать сержанта. Заместитель мэра — здоровенный лысый мужчина, пришедший в политику, как водится в таких уездных городишках, прямиком из давно побеждённых ОПГ. Как всегда в распахнутом пальто, костюме без галстука и рубашке, расстёгнутой на две пуговицы так, чтобы демонстрировать массивную золотую цепочку. Семёныч, предпочитающий избегать контактов с подобной публикой, пробурчал, что он тут закончил и проворно шмыгнул в коридор.
— Господин Григорьев, — я поморщился, чтобы здоровяк понял, насколько ему не рады, — какими судьбами?
— По поручению мэра, мля! Чтобы вы тут лишнего не понаписали! Вам, мент… полиции, тока дай волю, навыдумываете! Никаких сект и ритуальных убийств у меня в городе! Это понятно?
— А откуда вы, собственно, узнали?
— Оттуда, — огрызнулся Григорьев, осматривая комнату. — Эта кикимора приходила на днях. Орала, чёт требовала. Короче, закатила истерику в администрации, еле вытолкали. А час назад позвонила в приёмную, сказала, что кончит себя. Да так, чтоб на весь интернет, чтоб все знали, что из-за мэра. Прикинь, тварь какая?
— А требовала-то чего?
— Да хер её знает. — Григорьев подошёл к серванту, разглядывая старые фотографии.
— Нормально вы к электорату прислушиваетесь.
— Не хами! Ну, чё им всем надо? То и требовала. Пенсию, свалку убрать, коммуналку там подешевле, наверное. Короче, вы всё осмотрели? Нет камер никаких?
— Думаете, бабушка вела стрим?
— Стрим — шмим, срать. Главное, чтоб не утекло ничего.
— Запись не велась. По крайней мере, мы ничего не нашли. У неё даже телефон кнопочный.
— Вот и хорошо. Оформляй как обычный суицид. Чтоб никаких сект!
— Смотрю, вам не очень-то интересно, что произошло, — тихо пробормотал я, чувствуя, как закипаю от наглости этого типа.
— Мне интересно, чтобы никакой лишней суеты не возникло. Откинулась старая кошёлка, и всё. Зарыли и забыли.
— Слышь…те, заместитель, — я еле сдерживался, чтобы не врезать уроду, — покиньте место преступления. О ходе расследования узнаете у начальника полиции.
— Я узнаю, — кивнул лысый, повернувшись ко мне, — обязательно. А ты не забывай, на кого работаешь.
— На Родину я работаю!
— Правильно. И эту твою Родину здесь представляем мы с мэром. Срастишь концы?
Злость закипала, бурлила праведным паром, которому требовался выход. Я сжал кулаки и шагнул к язвительно лыбящемуся здоровяку, но донёсшиеся с улицы собачий лай и истошный крик не дали расправе свершиться. Забыв о Григорьеве, я бросился к окну. Первые пару секунд я молчал, не в силах поверить в происходящее. Свора собак металась вокруг патрульного бобика, на крыше которого царственно восседала та самая белая волчица из подъезда. Кричал наш водила. Его ещё бьющееся в конвульсиях тело рвали четыре здоровенные дворняги. Их хищные морды и всклокоченные загривки в одно мгновение окрасились кровью несчастного. У меня на глазах псина, мощно дёрнув головой, оторвала руку жертвы. Я готов был поклясться, что даже услышал хруст рвущейся плоти и треск перегрызаемых костей. От этих протяжных «тррр» и «хррр» у меня волосы на руках зашевелились, а в желудке возникла ледяная пустота страха.
— Чё за хрень? — возмущённо пробасил Григорьев у меня над ухом.
Судя по стремительно бледнеющему лицу представителя правительства в нашем уезде, перепугался он не на шутку. Его растерянный взгляд метался от подъезда к Крузаку, припаркованному на углу дома.
— Собаки, — выдавил я из себя.
— Вижу, что не ежи! Почему они кидаются?
— А я знаю? Дикие и голодные.
— Ну так делай что-то! Ты же полиция!
— Отлов бродячих животных — работа администрации. Так, что ваш выход, господин заместитель.
Бешеные собаки лаяли и скулили, прыгали по капоту и крыше, яростно скреблись в окна бобика. Протяжный скрип пружины подъездной двери ржавым ножом царапнул нервы: там же Семёныч! Наш криминалист сделал несколько уверенных шагов к машине, прежде чем понял, что происходит.
— Назад! Семёныч! — заорал я в распахнутое окно. — В подъезд!
Поздно. Белая волчица каким-то фантастическим образом очутилась между Семёнычем и подъездом, отрезав старику путь отхода. Криминалист неуверенно взмахнул своим кожаным портфельчиком, в вялой попытке отогнать взбесившихся животных, но безрезультатно. Собаки выстроились перед машиной, лишая старика возможности укрыться и там. Словно играя с жертвой, свора кружила, но не кидалась. Вот рыжая здоровенная собака прыгнула вперёд, напугав Семёныча. Стая разомкнула круг, выпуская старика. Он воспользовался подаренным шансом и, прихрамывая и широко размахивая руками, засеменил к гаражам. А собаки вальяжно шли за ним, иногда подгоняя угрожающим лаем.
— За мной! — скомандовал я сержанту, выбегая в коридор.
В углу у двери я приметил металлическую швабру, которую и схватил, как заправский центурион копьё. Перепрыгивая ступени, рискуя свернуть шею в полутьме подъезда, я в считаные секунды оказался на первом этаже. Толстый сержант, шумно дыша, отстал этажа на два. Дожидаясь его, я достал телефон, чтобы позвонить в отдел, но крестик у миниатюрной антенны на экране смартфона напомнил, где я нахожусь. Про отсутствующую здесь связь периодически заходили разговоры, вроде даже мэр в предвыборных речах обещал поставить вышку. Нужно было добраться до бобика — там есть рация.
— Давай быстрее! — рыкнул я на еле плетущегося сержанта. — Оружие достань!
— Э, вы чё меня там со жмуром бросили?! — крикнул сверху Григорьев.
— Выходим! Раз! Два! Пошли! — я рванул дверь.
***
Ненавижу холод! Резкий порыв ветра швырнул в лицо сотню колких капель мороси. Я на мгновенье зажмурился , а потом быстро осмотрел двор: большинство собак бесновались у ближайшего металлического гаража. Несмотря на возраст, Семёныч каким-то чудом сумел взобраться на крышу — молодец старик.
Дверь громко ухнула за вышедшим сержантом, привлекая внимание всё ещё терзающих тело водителя собак. Четыре окровавленные морды одновременно повернулись к нам. Меня передёрнуло от вида оскаленных пастей и холодной ярости в глазах. Свора не собиралась останавливаться. Все четыре псины бросились к нам. Три выстрела громом прокатились по двору. Сержант палил в воздух, но собаки стремительно сокращали расстояние.
— Женя, стреляй! — заорал я, замахиваясь шваброй. — Вали их!
Но сержант застыл, словно каменный истукан. Злобный рык отозвался мелкой дрожью в руках. Меня окатило ледяной волной страха, заставившего сердце выбивать бешеный ритм. Когда первая собака оказалась в зоне поражения моего импровизированного оружия, волчица негромко тявкнула. Как по команде все четыре псины замерли. Несколько долгих секунд мы смотрели друг на друга. Пальцы, сжимающие швабру, онемели, дыхание сбилось, но я не шевелился.
Волчица протяжно залаяла, словно отдавая приказы своим псам. Те послушно растянулись цепью, перегородив нам путь к машине. Я сделал осторожный короткий шаг вперёд — собаки одновременно угрожающе зарычали: к бобику они меня не пустят, вот же смышлёные твари.
— Да ну на, — прошептал Женька.
Фразу он не закончил: с невероятным для его комплекции проворством рванул вдоль дома. Собаки среагировали молниеносно: патрульный не успел сделать и пары шагов, как рыжая здоровенная псина с переломленным хвостом прыгнула ему на спину, повалив на раскисшую землю. Собака с яростным остервенением принялась рвать вопящего сержанта. Женька извивался, стараясь закрыть голову руками.
Жуткое клацанье мощных челюстей и скрежет зубов показались мне оглушительно громкими. Времени на раздумья не оставалось. В два прыжка я оказался рядом и со всего маха огрел псину шваброй по спине. Потом ещё и ещё. Разъярённая собака зло зыркнула на меня, но жертву свою не отпустила, зато оживились её сородичи. Летящую на меня мохнатую тушу я заметил в последний момент. Мой длинный прыжок вперёд завершился приземлением в грязь. Но атаковавшая собака тоже промахнулась. Прокатившись по склизкой земле, она вскочила на ноги и бросилась на меня, стремясь впиться в шею. Навалившись своим кабаньим весом, она вдавила меня в грязь. Острые зубы сомкнулись на выставленной швабре в какой-то паре сантиметрах от лица. Зловонное дыхание псины отдавало смертью. Длинные жёлтые клыки всего за пару движений перекусили алюминиевую трубку, оставив у меня в руках два острых обломка. Их-то я и воткнул с двух сторон в шею собаки. Горячая кровь брызнула мне в лицо, заструилась по рукам.
Псина пронзительно заскулила, продолжая щёлкать смертоносными челюстями. Дрожащими руками я удерживал её на обломках швабры. Через пару секунд невыносимой борьбы мне всё-таки удалось сбросить её в сторону. Оставшиеся две собаки метнулись ко мне. Надежды не оставалось — с двумя такими мне не справиться. Волчица с крыши бобика наблюдала за расправой, словно довольный зритель, наслаждающийся гибелью гладиатора на арене.
Две вытянутых злобные морды клацали зубами уже в метре от меня. Я вскочил на ноги и без надежды на успех выставил вперёд руку с обломком швабры. Звуки отдалились, казалось, теперь я слышал только стук собственного сердца и тяжёлое дыхание. Прыгнули они практически одновременно. Атаковали с двух сторон, чтобы наверняка ухватить меня за шею. На громыхнувшие выстрелы я сначала даже не обратил внимания, а вот рухнувших к моим ногам собак заметил. Ещё два выстрела, и грызущая Женьку зверюга взвизгнула и, отойдя на пару шагов, завалилась на бок.
— Вот так вам, твари! — заорал Григорьев.
Стоя у подъезда, он ещё несколько раз выстрелил в волчицу, но та резво спрыгнула с машины и метнулась в сторону гаражей. Через секунду свора, разразилась громогласным лаем и, оставив Семёныча, бросилась к нам. Покачиваясь, пытаясь стереть рукавом собачью кровь с лица, я подошёл к сержанту. Он ещё дышал. Растерзанное лицо превратилось в ужасающее бордовое месиво с кровоточащими лунками на месте вытекших глаз. При каждом хриплом вдохе на разорванном горле пузырилась кровь.
— Сюда! — крикнул Григорьев, всё ещё держа открытой дверь подъезда. — Давай! Дебил, оставь его! Он не жилец!
— Да завали ты, — прохрипел я, подхватывая сержанта под мышки.
Громко пыхтя и матерясь, я тащил стонущего Женьку к подъезду. Лающая свора разделилась: несколько косматых тварей опять отгородили нас от машин, а остальные ринулись в атаку. Под скрежет зубов я успел затянуть раненого в подъезд. Тут же по металлической двери часто заскребли острые когти.
— Ты чё не стрелял?! — возмутился Григорьев.
— Из чего? Из швабры?! — огрызнулся я, укладывая Женьку у ступенек. — Я же не бандос, оружие не ношу просто так!
— У меня, это, всё законно, — чуть тише заговорил заместитель мэра. — Разрешение есть.
— Срать, — отмахнулся я, судорожно пытаясь зажать кровоточащую рану на Женькиной шее. — Вызови скорую!
— Как? Сети нет!
— Зажми!
— Нет, — замотал головой Григорьев.
— Зажми, сказал!
Заместитель мэра задрал рукава и, опустившись на корточки, положил ладонь на шею сержанта. Григорьев брезгливо сморщился, когда густая кровь начала сочиться сквозь его пальцы. Я бросился долбиться в ближайшую квартиру — не открывали. В соседнюю — результат тот же.
— Откройте, полиция! — заорал я, продолжая с силой колотить по обшарпанному дерматину двери. — Человек умирает! Позвоните в скорую!
Я бегал по этажам от квартиры к квартире, стучал, пинал и вопил, но ни одна дверь не открылась. Словно в доме никого не осталось, но поверить в такое совпадение было сложно. В квартире покойницы телефона не оказалось. Возвращаясь на первый этаж, я громко орал о том, что всем равнодушным воздастся и, прежде всего, по закону.
Григорьев сидел на ступеньках, разглядывая свой пистолет. Лицо заместителя мэра даже в подъездной темноте выглядело белым, словно покрытое мелом. Я остановился в шаге от замершего сержанта. Кровь из его раны теперь медленно сочилась, её уже не выталкивали удары сердца, оно больше не билось.
— Не открывают? Вообще никто? — полным безысходности голосом спросил Григорьев.
— Вообще.
— Ну должен же хоть кто-то сюда приехать. Труповозка, например?
— Нет, — я сел на ступеньку рядом, — их должен был Семёныч вызвать. А он до машины не дошёл. Нужно в бобик попасть — там рация.
— Мерзкая дыра! И люди такие же! Уроды! — заместитель мэра смачно харкнул в сторону. — Им вообще плевать на других?! Уже два мента погибли тут. Если меня загрызут, мои кенты это место в асфальт закатают.
— Да, громыхнём теперь на область. А может, и на всю страну.
Собаки перестали биться в подъездную дверь. От этого затишья становилось страшнее. Неизвестность пугала едва ли не сильнее самой своры. Я пытался понять, что эти псины могут ещё придумать. В том, что их вожак думает, я уже не сомневался. Едва различимое щёлканье я заметил не сразу. Но когда прислушался, понял, что звук доносится сверху. Словно тонкие когти касаются… бетонных ступеней! Я вскочил и посмотрел вверх между перил. Страх в очередной раз ледяным комком возник в груди. Белая волчица чинно спускалась по лестнице — истинная альфа. Её верные псы следовали немного позади: три грязные косматые овчарки, тихо рыча, скалили зубастые пасти.
Я дёрнул за плечо, пялящегося себе под ноги Григорьева, но опоздал. Не знаю, как альфа отдавала им приказы, но действовали псы очень слаженно. Одна овчарка прыгнула вперёд, прямо на голову заместителю. Вторая перемахнула через перила, кидаясь на меня сверху, а третья, оттолкнувшись от стены, накинулась сбоку.
Предсмертный крик Григорьева гулким эхом унёсся к верхним этажам. Рык, лай и шум возни слились в оглушающий гомон. Я отмахивался, бил, орал и пытался стряхнуть вцепившихся в меня собак, но устоять под натиском здоровенных овчарок не смог. Наверно, лучше было бы сейчас провалиться в беспамятство, но я всё чувствовал: острые зубы, вгрызающиеся в мою плоть, огненные иглы боли, пронзающие запястье, плечо, шею… Вдруг скребущими бетон пальцами я нащупал выроненный Григорьевым пистолет. Три патрона — три собаки. А дальше сухие щелчки разряженного оружия. Тихо воя от боли, зажимая раненой рукой разодранную шею, я толкнул дверь и выполз на улицу.
Альфа не спешила. С достоинством императрицы она вышагивала следом. Облокотившись о лавку, я с жадностью хватал ртом осенний воздух. Пронизывающий холод, страх и боль отозвались крупной дрожью во всём теле. В ушах шумел манящий морской прибой, перед глазами плыли разноцветные круги, словно я смотрел на ласковое солнце, а не на грозную волчью морду. Сознание собиралось покинуть меня, стремясь туда, где тепло и спокойно.
— Чего ты ещё хочешь? — прохрипел я. — Два полицейских, зам мэра! Ты привлекла внимание. Достаточно! Или теперь обычная месть?!
Она не шевелилась, только глухо рычала. Безнадёжная горечь в глазах альфы странным образом передалась мне. Словно я сам ощутил бессильное отчаяние, накрывающее из-за упорно отказывающихся услышать тебя людей. В эту секунду я осознал цену безразличию. Что же, сами виноваты: и я, и Григорьев. Альфа яростно оскалилась, продемонстрировав свои невероятно длинные клыки — она уже не отступит. Ну, что же, и мне некуда. Я перехватил разряженный пистолет за ствол. Пусть таким молотком убить псину и не получится, но проломить ей голову напоследок я постараюсь.
— Прости, — с сожалением прошептал я, до боли стиснув своё оружие. — Ну, давай!!!
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Автор: Юрий Ляшов
Источник: https://litclubbs.ru/articles/67904-alfa.html
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: