– Сколько можно шастать за мной? – раздражённо бросил Артём, едва за ним закрылась входная дверь. – Ты же мне не мать. Ты всего лишь мачеха.
Светлана будто оступилась в собственной кухне. Не от шагов, а от слов. Она стояла в халате, с чашкой в руках, и молча смотрела, как семнадцатилетний парень, высокий, сутулый, в растянутой футболке, кидает рюкзак на табурет. Говорить ей сейчас ничего не хотелось. И не потому что обиделась — просто тяжело стало в груди, будто бы не воздух вдохнула, а воду. Густую, мутную, которая тут же захлестнула изнутри.
– Я тебе не мешаю? – спокойно спросила она, стараясь не выдать дрожи в голосе.
– Ещё как мешаешь. Своим видом. Ходишь, глазеешь. Контролируешь. Отстань уже.
Он прошёл в комнату и с грохотом закрыл за собой дверь. Светлана стояла всё в той же позе. Чай в кружке остыл.
С Артёмом они жили уже десять лет. Нет, не родной, она не рожала. Сын первого мужа. Мать его погибла — авария, зима, фура. Тот тогда совсем маленький был, Светлане самой двадцать семь, и она влюбилась в мужчину с ребёнком. Влюбилась сильно, всерьёз, замуж вышла быстро. Мальчишка поначалу её боялся, за мамой скучал, ночью звал её тихо, по имени, но не родным словом. Потом привык. Или казалось, что привык.
Муж умер от инфаркта — как раз перед Новым годом. Она тогда думала: не справлюсь, не вытяну, но не оставила пацана. Артём остался с ней. Своих детей у неё так и не появилось. Так сложилось. Никогда она на него «пасынком» не смотрела. На людях называла «сыном». А в сердце вообще была уверена: роднее никого нет.
Но вот уже больше года он менялся. Грубил, уходил, не говорил, где был, приходил с запахом табака. Она пыталась поговорить, мягко, без крика, но он будто специально делал всё наперекор. А сегодня вот это сказал.
– Ты всего лишь мачеха…
Она убрала кружку в мойку, пошла в комнату, села на кровать. Руки вцепились в колени, будто искали опоры. Сердце щемило не от обиды, а от чувства полной беспомощности.
– А он знает, что ты к нему так относишься? – услышала она голос Лены, подруги, когда та пришла вечером «на чай».
– Кто?
– Саша, твой муж. Он же тебе сына оставил, на тебя полагался.
– Думаешь, я не знаю? Я себе это каждую ночь в подушку повторяю. Но как ты ему объяснишь, если он… ну, совсем отдалился?
– Подростковый возраст, Свет… Терпи. Ты же его не бросишь?
– Нет… конечно, нет.
На следующий день она зашла в комнату с бельём. Тёмка сидел за столом, листал что-то в телефоне. Рядом – тетрадь, наполовину исписанная.
– У тебя по математике пробник на днях, не забыл?
– Не твоё дело.
– Как это не моё? Я же за тебя переживаю.
– Вот и не надо. Я не просил.
– Артём…
– Всё, иди отсюда!
Светлана вышла. Не плакала. Слёзы – это потом, когда задвинешь занавеску, чтобы не видно было с улицы.
По выходным она всегда убиралась, жарила пироги и стирала всё, что могла снять с верёвки. Бельё – машинка, верхнюю одежду – руками. Дом частный, вода во дворе, горячую приходилось греть на плите. Артём проходил мимо, когда она отжимала его куртку. Глянул и остановился.
– Я же не просил. Мог бы и сам.
– Я знаю, – отозвалась она, не глядя.
– Чего тогда?
– А ты бы в грязной пошёл?
Он замолчал, потом выдохнул зло:
– Не надо из себя жертву строить. Всё сама, всё ради меня… Устала? Откажись. Не держу.
Светлана поставила таз в угол, молча вытерла руки о полотенце. Сказала тихо:
– Я тебя люблю. Это же не отменяется, если ты злишься.
Парень не ответил.
На родительское собрание в школу он не пустил:
– Не надо. Не лезь.
Она не пошла. Но учительница написала ей в мессенджере: «У Артёма оценки резко упали, поведение нестабильное. Может, дома что-то не так? Он отрицает всё, но я волнуюсь».
Светлана пришла к нему вечером:
– Надо поговорить.
– Опять ты со своими разговорами…
– Я только спросить. Ты… чем-то увлекаешься сейчас? Кружки, друзья, спорт?
– Да ну тебя. Я гуляю. Просто гуляю. Хочешь, поехай со мной, раз уж так интересно.
– А можно?
Он пожал плечами:
– Смотри сама.
Она надела пальто, ботинки, собрала волосы в хвост и вышла вслед за ним. Шли молча. Долго. До железнодорожного переезда, потом по просёлочной дороге. Подростки стояли, курили, смеялись. Двое – с бутылкой.
Артём представил:
– Это Светлана. Моя… ну, короче, вы поняли.
Один хмыкнул:
– Нормальная. Молодая ещё, чё ты гонишь.
– Моя мачеха, – подчеркнул Артём, бросая на неё взгляд.
Она ничего не сказала. Стояла чуть поодаль. Потом подошла ближе и тихо, будто бы ни к кому не обращаясь:
– Я не против, что ты называешь меня мачехой. Это правда. Но я тебя не предавала. Не обманывала. Не била. Не бросила. Я тебя растила. Как могла.
Один из пацанов пробормотал:
– Да не ори на неё, Тём. Ты чё, не прав.
– А ты вообще молчи, – бросил тот в ответ и пошёл в сторону дома.
Светлана пошла за ним. Шли молча. Уже возле крыльца он обернулся:
– Ты… не лезь туда больше. Я сам.
Она кивнула.
Через неделю он заболел. Температура, озноб. Светлана ухаживала, варила компоты, ставила банки с чаем на тумбочку, меняла полотенца, проветривала. Он сначала молчал, не благодарил, но потом вдруг спросил:
– А ты чего не звонишь никому?
– Кому?
– Ну, чтобы меня кому-то отдать. Например, бабушке.
– А ты хочешь?
Он помотал головой.
– Нет.
Она поправила одеяло.
– Тогда и не надо.
Весной она предложила:
– Поехали на море летом. Я накопила. Можно в Анапу или в Геленджик. С палаткой не поедем, снимем жильё.
Он сначала молчал. Потом буркнул:
– Серьёзно?
– Конечно.
– А я думал, ты меня только терпишь.
– Почему?
– Да сам не знаю…
Он встал, долго смотрел на неё. Потом подошёл, обнял. Неловко, по-подростковому.
– Я… не хотел так говорить тогда, прости.
– Знаю, – кивнула она, и в груди у неё защемило тепло.
Они поехали. Море было тёплым. Солнце – щедрым. Артём стал чаще улыбаться, купил ей на рынке деревянную брошку в виде чайки и сказал: «На память». Она хранила её в шкатулке. Вместе с фотографией, где он смеётся, а она держит его за плечо.
А однажды он просто сказал:
– Мам…
И замолчал, будто испугался. А она улыбнулась:
– Да, сынок?
Он вздохнул с облегчением. И пошёл в воду. А она смотрела ему вслед. Сильные плечи, крепкая спина, уверенная походка. Её мальчик. Пусть не по крови. Но навсегда.