Копирование текста и его озвучка без разрешения автора запрещены.
«Рядом со мной, обхватив колени, на истинге, расстеленном на полу, сидела Чегарди. В комнате было темно, лишь лунный свет лился в окно, да огонёк свечи мерцал на круглом трёхногом столике...
-…Чегарди, — говорила я, — после сегодняшнего разговора с братом мне совсем неспокойно. Теперь лишь магия может спасти нас от опасности! Вот я и думаю: не сделать ли сегодня защиту на всех, кто находится под нашим кровом?.. Тогда уже этой ночью надо, не откладывая, пойти в лес — провести обряд. Тем более — сейчас стоит полнолуние, время для ритуалов благоприятное…
Чегарди посмотрела на меня живыми, хитрыми глазёнками, которые тут же так и загорелись:
- О, сестрица, возьми меня туда с собой! Я всё хотела бы знать о магии, о настоящей, - как делать обереги, например, как от сглаза защищаться. Я буду твоим тарамом! Вот стану с тобою рядом — ни человеку, ни духу не дам тебя тронуть!
Я улыбнулась, невольно растроганная её рвением:
- Ты ещё мала для таких занятий, Чегарди!
- Нисколько не мала! Мне уже целых десять лет! — возмутилась она с той жадностью, с какой дети всегда хотят узнать и присвоить себе тайны взрослых.
Разумеется, я не уступила. Малыши по ночам спать должны, а не бродить по лесам! Чегарди насупилась и тут же удалилась к себе, в комнату Мархи, очень расстроенная, но я была непреклонна. Это ведь не игра, а очень серьёзное дело, доверенное одним лишь избранным!
Едва удалось выпроводить Чегарди, я вынула из тайника старую деревянную шкатулку с вырезанным на крышке солнцем и, порывшись в ней, извлекла холщовый мешочек. Там хранилась заранее заготовленная травяная смесь из сушёных листьев вербены, корня мандрагоры и цветков мелиссы. Не хватало лишь соли и мела — двух важнейших составляющих для обряда.
Соль я раздобыла у Хассы сразу после того, как вернулась с прогулки с Лечей. Добрая кухарка, конечно, удивилась моей просьбе, но отказать не посмела:
- Соль? — переспросила она, вытирая руки о передник. — Что ж, возьми, конечно... Только зачем тебе, дитя? На кухне всё есть, стоит лишь слово сказать…
Ответ придуман был мной заранее:
- Марха просила… сделать ей особый раствор для омовения волос. Я слышала, что солёная вода делает волосы крепче и гуще… разве нет?!
Хасса покачала головой — не поверила, похоже, но виду пока не подала. Взяла кожаный мешочек, отсыпала туда соли с горкой и завязала сверху крепкий узел.
- Держи, — сказала, протянув мне. — Не забудь только, что соль — дар богов, не растрачивай её попусту.
Я прижала мешочек к груди, чувствуя, как тяжесть его успокаивает сердце... Соль у Хассы — особенная, собранная с белых камней горного источника, очищенная и благословлённая самим наставником у святилища Тушоли. Такая соль, как учил Элгур, может отогнать даже самых стойких духов.
А вот мел... Мел для обряда требовался особый — тот, что не видел света, скрытый в глубинах земли. Такой мел впитывает в себя все молитвы, все слёзы, все клятвы, произнесённые под крышей дома. В нём — память рода, в нём — сила предков.
Ночь была густой, словно кисея, натянутая меж ветвей. Замок Эрдзие-Бе спал, звёзды легли на его кровли... Я накинула на голову шаль, на плечи — белихйолург [1] и, стараясь не шуметь, вышла из комнаты неслышно, прокралась вниз по лестнице, как тень и, осторожно ступая по каменным плитам двора, прошла к погребу. Рассказ брата о подземном туннеле не пропал даром: теперь я знала, как покидать замок ради совершения ночных обрядов, не потревожив стражу у ворот…
* * *
Уже на спуске во мрак — липкий холод пробрался под одежду... Я осторожно продвигалась по узкой подземной галерее, держа в руках свечу и едва дыша, чтобы не будить эхо. В туннеле было сыро, под моими босыми ногами скользили лужицы, по стенам ползли холодные тени. Свет свечи не грел, — словно угасал, упираясь в туманную стену.
В туннеле пахло остро — землёй, застарелой плесенью, остатками свечной копоти и прелой тканью брошенных в углу обрывков старых верёвок. С белых стен свисали мокрые рваные корни, стекали малозаметные ручейки влаги, образуя в выемках крохотные ледяные зеркала...
Я остановилась там, где стены становились особенно белыми. Здесь, в изгибе туннеля, плиты сменялись необработанным камнем, поверх которого лежал многовековой слой мела. Дрожащими пальцами я коснулась стены. Холодная, шершавая поверхность отозвалась на прикосновение, словно живая кожа. Я нащупала у пояса ножны маленького кинжала, что достался мне от брата, и принялась осторожно соскребать мел со стены.
Белая, словно лунная, пыль осыпалась на подставленную ладонь... Этот мел помнил древность, помнил воинов, проходивших здесь перед битвами, помнил шёпот женщин, прятавших здесь детей в дни вражеских набегов... В нём жила память земли и костей, в нём дышала сама истина мира.
Я работала терпеливо и осторожно, снимая лишь поверхностный слой, чтобы не разрушать стену, по крупицам собирала белую пыль в маленький кожаный кисет... Когда он был наполнен до половины, я остановилась. Много сразу брать нельзя — жадность может разгневать духов подземелья.
Стоило дотронуться до стены — слепо шуршала её поверхность, белёсая крошка оставалась на ладони, пальцы холодели, а на сгибе большого пальца отпечатался почти стёршийся от времени узор насечки. Мел ссыпался на пальцы, от его скрипа на зубах хотелось зажмуриться.
Я поднесла свечу ближе к стене и разглядела насечки — древние знаки, оставленные теми, кто жил здесь до нас... Прямые линии, перечёркнутые волнистыми спиралями, круги с точками в центре, — это божественное письмо, которое можем разбирать лишь мы, жрецы… Или колдуньи, подобные той Лахсет, что сгубила Бетту, первую жену отца!.. Я осторожно провела пальцем по одному из символов — круг с восемью лучами. Знак солнца и вечности. Для защитного обряда — хороший знак!
Я тщательно завязала кисет с мелом. Теперь у меня были все ингредиенты для защитного круга! Оставалось только найти подходящую поляну в лесу.
Я ждала, пока глаза привыкнут к темноте. В сыром воздухе шевелилось шуршание — это могли быть не только мыши или сочащаяся каплями с потолка и стен вода, но и голос вечности: в глухой тишине любой еле слышный звук казался заклинанием. Прислушавшись, здесь можно было различить молчание отошедших в вечность. Оно было не пустым, — набухающим, как дождевой воздух перед грозой.
За спиной моей стекали капли, под ногами вздыхал спёртый пещерный холод, а глубокие тёмные насечки на стенах связывали меня с теми, кто проходил тут до меня — быть может, со жрецами прежних лет, или с незримыми стражами времени. Тишина была такой гулкой, что мне слышно было, как в груди колотилось сердце... Вдруг в темноте за спиной сорвался лёгкий, едва уловимый шорох!
Резко обернувшись, я вскрикнула, и свеча выпала из моих рук, — но не погасла, подхваченная чей-то цепкой рукой прямо в воздухе! Сердце от ужаса заплясало… Тут же раздался громкий горячий шёпот:
- Не бойся! Это я, твой тарам!
Несносная Чегарди (а это был не кто иной, как она!) вынырнула из тьмы, как мышка из норы, гордо выпятив подбородок.
- Чегарди!!! — возмутилась я. — Зачем ты увязалась за мной?!
- А вдруг на тебя нападут бубигниш [2]? — с видом козлёнка, пугающего волков, заявил мой неуёмный лихой «тарам». — Или разбойники! Я с тобой! Охранять тебя буду! Я как крикну на них — все разбегутся! Если что, я умею визжать очень страшно, никто не устоит! И ещё кусаться!
- Разве я тебя звала сюда? — прошептала я в изнеможении. — Я тебе не разрешила!
- А я тебя не послушалась, видишь? — ответила упрямица, весьма довольная собой. — И правильно сделала! Я ведь твой тарам, а тарам всегда идёт за своим человеком!.. И вообще, если бы я была мальчиком, меня бы уже в дружину взяли! Хочу побыть немножко твоим оруженосцем.
- Ладно, только пообещай слушаться меня, не баловаться и не шуметь, — сказала я устало. – Иначе магия может и не подействовать.
Чегарди кивнула так серьёзно, что я не выдержала и рассмеялась.
- Возьми меня с собою, сестрица, не пожалеешь, — шепнула она, — я буду вести себя очень смирно, мне бы хоть просто посмотреть!
Я, больше не сердясь, не стала спорить и улыбнулась ей: так и быть, пусть поучится немного, раз уж так просит! Страхи мои отступили, и стало даже весело.
Я заметила, с каким любопытством смотрит Чегарди на мешочки в моих руках.
- Что это? — спросила она, указывая на кисет с мелом.
- Древняя память нашего замка, — ответила я, — мел с этих стен. В нём сохранились голоса всех, кто жил здесь до нас. Когда мы будем проводить ритуал, мел создаст круг, через который не сможет пройти ни злой дух, ни недобрый человек. А вот в этом мешочке – соль.
Глаза Чегарди расширились от восхищения и страха:
- А солью что делать будем? — прошептала она.
- Соль очищает, — ответила я, продолжая идти вперёд по туннелю. — Она смывает всё тёмное, всё злое. Соль — это застывшие слёзы Тушоли, которые она пролила, когда увидела, сколько горя выпало на долю людей.
Чегарди благоговейно притихла, осознав, с какими святынями мы имеем дело. Мы двинулись дальше, навстречу ночному лугу и предстоящему нам обряду, а за нашими спинами древние стены продолжали шептать свои тайны, храня свою белую память.
* * *
И вот мы с Чегарди ступили на сумеречный луг, где дыхание земли сладко смешивалось с дыханием неба. Я шла, босыми ногами едва касаясь тропинки, и сердце моё пленённой птичкой билось в прутьях рёбер, не зная, где найти себе пристанище. Всё во мне стало в тот миг трепетным и открытым, как лепестки весеннего крокуса, которого только что коснулся солнечный луч... Я чувствовала — сейчас вот-вот случится нечто необычайное; и в то же время было во мне всё хрупко, ранимо, как тончайшее стекло…
А лес был полон теней, он встретил нас вязкой тишиной и дыханием мха, шорохом листвы и еле слышным пением ночных птиц. Там всё вокруг было пронизано зыбким полусветом, будто сама душа мира рассыпала по мху и ветвям золотые крошки своей памяти… Я остановилась у лежащего в тени валуна: сердце велело мне собрать травы здесь. Я знала, что это не случайно. Трава — как слово, как взгляд, как вздох — хранит в себе силу и утрату.
Я укладывала в складки платка — горькую слезу чабреца, серебристую полынь, алую кровь зверобоя, жёлтые оборочки лапчатника, синие пряные мутовки иссопа, мысленно перебирая всё то, что рассказывал мне прежде наставник: что пригодится для мази на место пореза, что отогревает обмороженные руки, а что быстро вытянет из раны жар.
Трава была влажной от росы, стебельки густо пахли сырой землёй и горечью весны... Каждый из них казался мне теперь роднее и важнее, будто через них можно было приманить добрый жребий туда, где очень его ждёшь... Я собирала их, склонившись низко, почти касаясь лицом земли, и в тот миг казалось мне, что я слышу, как земля мне шепчет: «Береги его». Я не знала — кого: Тариэла ли, своё ли собственное сердце? — но повиновалась этому шёпоту.
Я знала: в день, когда он будет уезжать — мне захочется отдать ему частицу своего хранительства, свой знак, чтобы на его путь упали и лучи моего сердца, чтобы где‑то там, в дальних ущельях был он этим спасён, избавлен от беды и… может быть, вспомнил бы вдруг, что здесь кто-то трепетал за него, кто-то желал счастья ему вслед...
Позже я смешаю эти травы, сварю из них снадобье, налью его в маленький фиал, чтобы подарить Тариэлу на прощание. Я не скажу ему — зачем. Пусть думает, что это просто забота о страннике и госте. Но в каждой капле будет моя любовь, моя тревога, моя немая просьба: «Если можешь, возвращайся живым». Я не знала тогда, что обстоятельства заставят меня сделать этот подарок позже, когда всё уже изменится, когда даже лес станет казаться мне чужим... В тот день была я лишь девочкой с дрожащими руками и горькой надеждой, что травы — сильнее судьбы.
Я собирала травы, лезвием кинжала осторожно срезала стебли и листья, стараясь не повредить их… Отложив нужные растения в платок, я быстро спрятала его в маленькую сумку на поясе. Потом, пока Чегарди суетилась с солью и мелом, я ещё раз невольно подумала о Тариэле: как он сейчас? Сердце моё чуть дрогнуло — и я устыдилась себя: не ради него одного делаю ведь, ах, нет, — лишь затем, чтобы небеса оставались равно милостивыми ко всем нам.
Чегарди в ту ночь была особенно задумчива. Растрепавшиеся её волосы, спутанные ветром, казались неотъемлемой частью этого леса, и детский голосок прозвучал тихо, но властно — так говорит река, скрытая в ущелье:
- Держи свечу крепче, сестрица, не давай ей погаснуть!
Я кивнула, хотя пальцы мои дрожали, а дыхание то замирало, то перехватывало грудь… потому что в ту минуту я подумала о Тариэле. Образ его встал передо мною, точно блеск молнии в грозу над мелхистинскими горами, я была тогда не в силах двинуться, и чувствовала, как кровь приливает к щекам... Я боялась, вдруг Чегарди заметит моё внезапное смятение, но она была занята приготовлениями к ритуалу.
Под моим руководством девочка вывела кинжалом на земле сложный узор — знак защиты, на поляне в чаще леса, у подножия старого священного дуба, у самых его корней. Затем я, тем же кинжалом, очертила на земле круг… Взявшись за руки, мы с нею шагнули одновременно внутрь круга, обнесли его изнутри частоколом из свечей, посыпали их наговорённой солью и мелом, и зажгли. Я творила молитвы духам-защитникам, произнося заклинания на языке жрецов, — он звучал, будто шелест крыльев невидимых птиц. Шептала над сушёной полынью и кусочком слюды древние слова, вплетала в них имена домашних: «спаси, сохрани, отврати, обереги»… Чегарди стояла рядом со мною в круге с важным видом, держа в руке можжевеловую веточку, глаза её блестели от предвкушения и нетерпения... Затем мы с нею направились к реке.
Вышло так, что в тот раз я захватила с собою хрусталик и серебряную птицу… просто я отчего-то не могла ни на минуту расстаться со своими сокровищами. Здесь же, у реки, я решила положить их на прибрежный камень, освобождая руки для лучшей действенности ритуала. Я расставляла свечи вдоль берега, зажигала их на каждом камне, творя защитный ритуал — за всех, кто был мне дорог, произносила заклинания, как прежде учил меня Элгур.
Малышка Чегарди до умиления старательно повторяла за мною слова... От волнения сама едва понимая их смысл, я чувствовала, как проникают они в глубины моего существа:
Да будет дом наш цел, и порог врагу неведом,
Да будет сердце наше чисто и рука крепка,
Да будет жребий наш сокрыт от злодея,
Да не будет дух наш сломлен и покорён...
Чегарди пристально смотрела перед собою широко раскрытыми глазами… И вдруг, когда я уже почти растворилась в ритме заклинания, она, хитро улыбнувшись, взмахнула своей можжевеловой веточкой над лежавшими рядом с нею на камне хрусталиком, птицей и кинжалом — и добавила, понизив голос, так тихо, что только я и могла её расслышать:
- ...Пусть тот, что красив, словно ястреб весенний,
И та, что нежнее цветка горной вишни,
Друг другу сердца отдадут своей волей!
Да будет любовь их скалой неодолимой,
И сердце Тариэла свяжи с сердцем Мелх-Азни,
Чтобы отныне быть им вместе навеки!
Это был мощнейший древний приворот — на нас обоих, на меня и Тариэла!
Что-то дрогнуло в ночном воздухе, — словно тонкая, незримая трещина побежала по моей защите… Я вздрогнула, будто меня окатили ледяной водой, а внутри меня всё вспыхнуло, как сухой кустарник от искры. Я ахнула, испугалась: мне ведь суждено дать обет безбрачия, стать жрицей! — и в ужасе схватила её за руку:
- Что ты наделала, Чегарди?! Это же…
Девочка звонко рассмеялась:
- Да ты не бойся так, сестрица, я пошутила! Ничего страшного, это же просто слова… Если хочешь, я их заберу обратно, только тогда опять скучно будет!
Но обряд свершился; роковые слова были уже сказаны, и магия закрутила меня, будто кувшин на гончарном круге… Поток силы, словно молния, прошёл в меня насквозь, — я поняла это, ощутив, как разом в каждую жилку мою входит сладкая живая боль. Она забилась, запела, тихо застонала во мне, вмиг словно изрезав мне тонким лезвием все внутренности, — отчаянная, пронзительная, невыносимая...
- Чегарди, зачем ты так со мной?! — взмолилась я. Голос мой был слаб, как дыхание ребёнка.
- Для счастья, — беззаботно улыбнулась маленькая шалунья, — вдруг пригодится?
Я хотела возразить, но не смогла. Слова остановились в горле, лишь тёплые слёзы стыда подступали к глазам... Я не смела ни на Чегарди снова взглянуть, ни слова вымолвить. Сама виновата, — слишком много воли дала девчонке и не сумела скрыть свои чувства, вот и потешаются надо мною все, кому не лень — во-первых, Марха, теперь ещё и она… А откуда… откуда бы этой бойкой, любопытной кунице знать формулу приворота?! Уж не влезла ли она, чего доброго, без спросу в мою шкатулку с магическими записями, пока я ездила с Лечей, под предлогом уборки комнаты?! Так, глядишь, и ещё невесть чего нам наколдует… В этом замке никому доверять нельзя. А шкатулку я постараюсь перепрятать, при первой же возможности.
«Ах, что же со мною будет, если она вдобавок проболтается и сам Тариэл услышит как-нибудь об этом привороте?! — думала я, трепеща всем телом и в глубине души умоляя богов, чтобы он никогда не догадался, что здесь произошло. — О нет, — что угодно, лишь бы он никогда не узнал о том, что мы с нею сегодня сделали!» Я упрекала себя за непомерную стыдливость, за непреодолимую слабость, за то, что почти не могла владеть собою при одном лишь звуке его имени... Теперь же я была навеки обречена на это чувство.
Лес вокруг затих, став прозрачным и зыбким, как сон... Ритуал был окончен. Я стояла на том же месте, всё пытаясь унять дрожь в коленях, как вдруг из-за кустов показался лис. Он был рыжим, как осенний закат, и жёлтые глаза его светились тревогой и надеждой...
Лис медленно, с опаской, начал ходить кругами вокруг нас, — то подвывая, то подвизгивая тихонько, — словно хотел сказать мне что-то, но не мог подобрать слов.
- Смотри, — прошептала Чегарди, — какой интересный зверь!
- Он чего-то боится... — выдохнула я едва слышно.
Лис подошёл ближе, остановился, глядя нам прямо в глаза. Я почувствовала, как его тревога проникает в меня, становится моей собственной…
- Не бойся, дружок, — произнесла я, протягивая к нему руку. — Мы не причиним тебе зла...
Лис медлил, но, наконец, позволил мне погладить себя по голове, между ушами. Шерсть его была мягкой и горячей, как мех живого солнца. Я ощутила, как лисье сердце бьётся под моей ладонью, и мне показалось, что я расслышала в этом биении какую-то просьбу, какой-то безмолвный крик... Лис осторожно положил свою лапу мне на руку, и я сжала её, как бы обещая помочь, хотя сама не знала — чем.
- Он будто чего-то хочет от нас... — растерянно сказала Чегарди.
- Может быть, он просит нас о какой-то помощи? — тихо ответила я. Мне вдруг стало так жаль этого доверчивого, беспокойного зверя, что я едва сдержала слёзы.
Лис ещё раз посмотрел на нас, будто вздохнул, прощаясь, и исчез в кустах. Я долго смотрела ему вслед, чувствуя, что в явлении том скрыта неведомая ещё мне тайна...
* * *
Когда мы отправились в обратный путь, я еле плелась. Ноги мои были ватными, сердце то замирало, то билось с такой силой, что казалось — сейчас оно вылетит из груди. Внутри словно сжималось что-то; странное, сладостно-мучительное чувство с невиданной силой разливалось по всему телу — при одной только мысли о нём… о Тариэле... Я не могла отделаться от беспокойства, думала, что, наверное, скоро уже умру от этого! И вновь, и вновь умоляла я богов, чтобы никто не догадался, что творится со мною...
И всё это происходило со мною благодаря злополучному привороту, который учинила бессовестная Чегарди! Я решила до самого замка хранить молчание и не отвечать на её бесконечные вопросы, но девчонка и сама притихла, лишь то и дело украдкой бросая на меня боязливые взгляды… Разумеется, всё случилось из-за неё, из-за пустой затеи — приворотной формулы, бездумно вставленной в защитный ритуал! С того самого мгновения, всё, что есть во мне — и разум, и кровь, и дыхание — полностью принадлежит Тариэлу. Вот отчего мне теперь так невыносимо сладко и страшно, вот отчего я так горю вся и дрожу, словно листок на ветру, и тело моё не слушается меня... Тем более что пошёл уж третий день с тех пор, как я сломала туьйдаргиш — и проказницу угораздило расшалиться как раз в тот момент, когда я полностью лишена защиты!..
Возвращались мы тем же путём — через подземный туннель. Как только мы оказались во дворе замка, — негодная озорница, чувствуя вину, сразу же запросилась спать и поспешно юркнула по лестнице наверх — на своё место, в комнату Мархи. И прекрасно; ей полезно иногда вспомнить о своих обязанностях, пусть не забывает, что она здесь не самая главная!
* * *
Я медленно поднялась к себе, но почему-то не могла уснуть. Сердце моё билось часто-часто, как раненая птица... И снова я спустилась во двор и неслышно проскользнула в сад - чтобы остыть, забыться, не думать больше ни о чём… ни о ком...
Ночь в Мелхисте загадочна, как древняя сказка при свете луны. Она была как никогда ясна и тиха, но в этой тишине таилась некая магия, которая, казалось, проникла в каждую щель замка Эрдзие-Бе, обвилась вокруг древних камней, шепталась с ветвями деревьев, трепетала в сердце каждого, кто осмеливался мечтать... В глубине этой ночи таилась чуть уловимая тревога, как если бы сама земля ожидала чего-то неизбежного.
Серебряными слезами богов мерцали звёзды, освещая мой путь. А недостойная дочь гор, неправедная жрица, не находя себе места, тихо кралась во двор по ступеням бревенчатой лестницы... Я сама до конца не понимала, что заставило меня покинуть покой моей комнаты и выйти в этот чарующий сад, где каждый шорох, казалось, становился началом новой жизни... Лунные лучи скользили по замку, серебряными слоистыми нитями ложились на каменные стены, отбрасывая причудливые тени.
Сад был тёмным переплетением ветвей и теней, сквозь которые я, ночная собирательница трав, скользила с привычной лёгкостью. Я ступала осторожно, словно боясь разбудить сонную землю. Лунный свет указывал мне дорогу, словно понимал мои желания.
Луна ткала свой сетчатый серебряный покров, озаряя листья деревьев раняще-тревожным полусветом. Я остановилась под раскидистой старой сливой, внутренне прислушиваясь к чудесной мелодии, рождавшейся из ниоткуда… В мои мысли начал вплетаться звук струн, светлым родником звеня в тишине. Я замерла, вслушиваясь в мотив, который исходил из моего сердца и, возвращаясь обратно, снова касался его глубин...
Словно голос моих грёз пролился во тьме, полный страдания и любви, - будто из самой ночи, почти явственно звучала мягкая мелодия. То была песня, нежная, томная и печальная, она разливалась над садом, обволакивая его серебристой дымкой. Сад весь дышал весенней ночью, а эта музыка цветком распускалась в моей душе — прекрасная, сладкая; казалось, сам воздух исходит томительной болью, нежные звуки растворялись в темноте, в ночной тишине...
Песня, полная нежности и муки, почти звучала наяву, она витала в ночном воздухе, касаясь самых потаённых уголков моего сознания... Это была не просто песня, но словно зов далёкой звезды, обращённый к моей душе. Слова же в той песне были на незнакомом, завораживающем языке, похожем на пховский. Мелодичный голос горным потоком увлекал меня за собой... Звуки струн, будто сплетённые из самого тонкого шёлка, обвили моё сознание волшебством, - и вдруг душа моя заметалась и сердце замерло.
Я постепенно начала понимать, что всё это происходит со мною здесь и сейчас, не в мечтах, не во сне, и песня звучит не в моих мыслях, а наяву! Тишина сада оказалась обманчивой: песня вовсе не была плодом моего воображения, она на самом деле звучала где-то поблизости; голос, который пел, был голосом самого Тариэла! Тариэл… был настоящим, он был здесь на самом деле, и пел о том, что хранилось в глубинах моей души, но был скрыт от глаз, словно дух, пробуждающий сердце.
Любопытство, смешанное с боязнью, толкало меня вперёд. Я тихо пробиралась сквозь ночной сад, чтобы тайком полюбоваться на Тариэла, не в силах больше противиться зову, что звучал в моей душе. Взгляд мой был устремлён вглубь сада - туда, где луна высоко стояла над яблонями; туда, откуда раздавалась мелодия, заставившая меня так томиться. Песня лилась, как лесной ручей, обтекая мою душу, и я не могла не следовать за ней.
Словно невидимая сила тянула меня к источнику музыки, и я осторожно пробиралась сквозь густые заросли, стараясь не шуршать платьем. Я шла на звук, прячась за стволами деревьев, надеясь увидеть певца, но самой не быть им замеченной. Я ступала на цыпочках, избегая любого шороха, который мог бы как-то выдать моё присутствие. Пульс мой учащался, пока я подходила к нему ближе; сердце колотилось, как боевой барабан... Дыхание моё прерывалось, тело всё трепетало от смеси страха и предчувствия неизведанного... И, наконец, я различила высокий силуэт на фоне лунного неба.
Я увидела его, — в лунном свете, под яблоней стоял Тариэл, один, с пандури, и пел для кого-то невидимого, погружённый в свою мелодию. Фигура его была словно вырезана из звёздного света… Я застыла, не смея ни подойти ближе, ни удалиться... совсем как тогда, накануне, когда застала его на заднем дворе с мечом в руках! Он пел тихо, вполголоса; пховские слова не были мне понятны, но чувства, что наполняли песню, были совершенно ясны моему сердцу. Длинные пальцы Жаворонка словно танцевали по струнам... Пандури казалось продолжением его души, оно, словно живое существо, отзывалось на каждое его прикосновение, и я вдруг ощутила, что всё моё сердце вторит этой песне, заполняя мою душу нежностью и тоской… Я замерла, когда он перестал играть, последняя нота повисла в воздухе...
Я хотела затаиться, остаться тенью, но нет — он всё же заметил меня. Он вдруг обернулся, и зелёные глаза нашли мой взгляд в темноте.
Я отступила назад, умоляюще сложив руки у груди, не в силах проронить ни слова... Он шагнул навстречу и тихо окликнул меня. Голос его был мягок, как дыхание вечера:
- Ты опять хочешь скрыться, Мелх-Азни? Тень твоя так легка, что её мог бы поймать лишь ветер. Но разве взгляд твой не ярче этих звёзд?
Я даже не могла ответить — лишь отвела глаза в сторону, перепуганная и счастливая... Он пошёл ко мне, почти неслышно ступая по земле:
- Почему не спишь ты, Мелх-Азни?
Я смутилась, теребя сорванный с дерева лист и не зная, куда деть руки.
- Не могла уснуть, — прошептала я, стараясь преодолеть волнение. — А здесь такая тишина… и твоя музыка… Она сладка, как горный мёд, и её не скрыть даже в темноте. Ты ведь сочинил её для Тушоли?
Тариэл улыбнулся, и в его глазах мелькнула искра, которую я не могла не заметить:
- Для тебя, — признался он, и голос его дрогнул. — Я сочинил её для завтрашнего праздника, но, кажется, она сейчас уже стала твоей. Каждый раз, когда беру в руки пандури, думаю о тебе.
Я знала, что эти слова не должны были быть произнесены, но в то же время они были тем, что я желала услышать больше всего на свете.
- Она прекрасна… как ночь, — выдохнула я, - или как сон, из которого не хочется просыпаться.
- Значит, ты стояла здесь и слушала меня? — спросил он, глядя на меня с нежностью и удивлением, и в голосе его прозвучала искренняя радость.
- Я... не хотела мешать, — смущённо отвечала я, не в силах отвести от него взгляд. - Я... не знала, что песня может быть такой. Как будто она - часть меня…
В моих глазах, похоже, Тариэл прочитал всё то, что я не решалась сказать. Медленная, мерцающая, доверчивая улыбка расползалась по его лицу… Она была как утренний свет, проникающий сквозь облака.
- Мелх-Азни, — произнёс он осторожно, и в его устах моё имя прозвучало, как молитва. — звёзды этой ночи светят в твоих глазах. Я пел для тебя, не осмеливаясь надеяться, что ты услышишь...
Я не могла не улыбнуться в ответ, я утонула в зелёных глазах, и в ту минуту всё вокруг потеряло значение, кроме этой встречи, этой ночи, этого мгновения... В моей груди тут же разлилась горячая река нежности. От одного лишь взгляда Тариэла сердце моё билось, будто сумасшедшая птица о прутья клетки, и в изумлении я словно прислушивалась к себе. Внутри меня, заполняя и поглощая всё моё существо, огромным облаком стремительно разрасталось это непреодолимое чувство, которого я никак не могла уже избежать...
- Я слышала, - прервала молчание я, - но не могла поверить, что это... для меня.
Тариэл опустил пандури, и руки его, привыкшие держать и музыкальный инструмент, и оружие, казались в этот момент беспомощными.
- Кому же ещё я мог это посвятить? - с горечью и надеждой ответил он.
И тут, взглянув на меня, он вдруг промолвил грустно:
- Мелх-Азни… я думал, ты уж не придёшь сегодня. Хотя для меня твой голос всё равно звенит в сердце всю ночь...
Я поникла:
- Прости… Я должна была уйти с братом. Авлирг позвал меня с собой…
- Я ждал тебя весь вечер, чтобы спеть тебе новую песню, - продолжал он. - Но ты сама — как песня, Мелх-Азни… Песня, что не даёт душе покоя. Я пою — и не могу перестать: пока ты здесь, ты — в каждом звуке, в каждом дыхании.
- Наверное, завтра на Узум-меттиг тебе суждено победить всех музыкантов, — произнесла я, вся дрожа. — Голос твой — будто весенний дождь, после которого земля становится живой... и всё цветёт.
- Ты сама всегда приходишь, словно весенний дождь, Мелх-Азни, — сказал он, — он такой тихий, но после него восходит радуга в огне.
И в улыбке его было столько нежности, что сердце моё сжалось... Я покраснела, опустив глаза:
- Может быть, ты шутишь со мной, Торола-Жаворонок?
- Нет, — возразил он, — я думаю о тебе всё время. Ты как родниковая вода в горах — светлая, чистая, недоступная. Будь я и в самом деле жаворонком, я бы летел к тебе даже сквозь грозу. Ты сейчас похожа на дикую розу у дальних водопадов. Лепестки тонки, но внутри них горит огонь, и он светит мне в ночи!
Потупившись, я тайно, из-под ресниц любовалась его руками и таяла от тёплого голоса, в котором было нечто неотвратимо родное...
- О, если бы мне стать такою розой, — шепнула я чуть слышно, — и расцвести лишь в одних ладонях…
Ах, нет, совсем не стоило этого говорить, о, что же подумает теперь он обо мне?! Но, может быть, он всё-таки не услышал?!
Тариэл подошёл ближе, и теперь между нами не было никакого расстояния.
- О, если бы можно было навсегда остаться здесь, — проговорил он, — среди этих звёзд и ветвей, где никто не судит, и никто не отрывает одну душу от другой…
- Но нельзя ведь, — пролепетала я. — Я должна стать жрицей, а ты… уедешь скоро.
Слёзы подступали к моим глазам:
- Мне нельзя… нельзя думать о тебе, нельзя даже мечтать… Я скоро дам обет…
- Ты сама хочешь принести этот обет? — спросил он, слабо усмехнувшись.
Я безнадёжно промолчала, едва сдерживая слёзы.
Тариэл склонился ко мне, тёплый ветер его дыхания тронул мои волосы.
- Я, кажется, понимаю, — сказал он, и голос его звучал, словно шелест листьев. — Но в эту ночь позволь мне просто быть здесь рядом с тобой. Пока я рядом, — никто не прольёт ни одной твоей слезинки. Запомни это.
Он придвинулся ко мне совсем близко, зелёные глаза были полны света и печали:
- Странная ты, Мелх-Азни. Как светлячок, которого нельзя поймать! Я скоро уеду, и, быть может, не увижу тебя больше… А если ты станешь жрицей, тебе нельзя будет любить никого, кроме твоих богов!
- Я... не могу иначе, — прошептала я. — Я не смею ни огорчить наставника, ни выступить против слова, что дали за меня, ни опозорить семью…
- Я горжусь тем, что сердце твоё чище клинка, — тихо сказал Тариэл, всматриваясь в моё лицо — словно искал на нём отблеск последней звезды. — Я не боюсь разлуки: в разлуке можно многое забыть, но то, что дано любовью и честью, не погибнет. Я не посмею просить большего… только пойми меня — я буду помнить.
- Я не смогу забыть эти дни... Ни твою песню, ни этот сад, ни… — Голос мой сел, и щёки в сумраке полыхнули зарёй.
- Значит, мы сделали всё, что могли. Твои печаль и радость — мои. Я буду петь о тебе, даже если буду совсем один в горах, — он протянул руку ко мне, но не коснулся, — только улыбнись мне, чтобы было что нести мне над пропастью…
Я улыбнулась ему — сквозь слёзы:
- Ты — словно горная река, шумная, быстрая… И я всегда… буду о тебе молиться.
- Я не прошу ведь ничего невозможного, — вздохнул он. — Сердцу не прикажешь, Мелх-Азни. Но, если путь твой не для меня, пусть хоть эта ночь хранит нашу тайну. Звёзды напоминают о далёких мирах... Знай: где бы ты ни была, мне тебя не забыть!
Лунный свет, как серебряная нить, мягко струился через ветви деревьев, касаясь земли, словно древний мастер ткал из ночи живописное полотно. Мы стояли рядом в зачарованном саду, под звёздами, слушая трели соловьёв, которые, казалось, продолжали мелодию Тариэла, добавляя к ней свои волшебные ноты... В те минуты казалось мне, что время уже остановилось, и мы в верхнем мире. В этой тишине было столько сказанного, сколько не смогли бы передать и тысячи слов. Я была тогда так счастлива, и так несчастна одновременно, и сердце моё пело, и болело, и горело…
В ту ночь, спрятав дыхание в тенистой яблоне, я знала: я не одна. Моё сердце, пылающее, мучающее, трепещущее — ему было отныне ведомо высокое, дальнее счастье, которому имя — любовь и долг, и чистая грусть прощания. Я молила богов, чтобы никто не догадался, как сладко мне идти этой тропой, сколько нежных крыльев и солнечного жара теперь бьётся у меня внутри… Только бы об этом никто никогда не узнал!
На прощание Тариэл чуть коснулся моей ладони — легко, почти невесомо, — лишь на миг, но миг этот прожёг меня насквозь. Я едва не вскрикнула от запредельного счастья и боли…
- Мелх-Азни… - проговорил он… Моё имя было тихим шёпотом в его устах.
Я чувствовала, как заклинание пульсировало между нами в воздухе! Незримая сила так и толкала нас друг к другу! Словно пробуждаясь от сладостного наваждения, вспомнила я о предначертанной мне судьбе. Я должна отказаться от всего земного...
- Уже поздно, - выдохнула я, - еле слышно прошептала я, стараясь не смотреть в его глаза, которые так притягивали меня. - Мне нельзя здесь быть…
- Ты можешь уйти, но ведь сердце твоё останется, - ответил он, и в его голосе звучала печаль.
Я не находила, что сказать... Этот разговор, полный скрытых чувств и недосказанностей, был для меня настоящим испытанием. Но я невольно подвинулась к нему... Я могла видеть, как бьётся жилка на его шее, как грудь его движется с каждым вдохом... Он был настолько близко, что я могла бы, встав на цыпочки, губами коснуться его щеки... Я чувствовала, что играю с огнём, но приворотные чары были слишком могучими, притяжение к нему - таким сильным...
Он сам наклонился ко мне ещё ближе, почти вплотную, и, заглянув в глаза, тихо спросил:
- Всё ли с тобой хорошо сейчас?
Я закусила губу, пытаясь не расплакаться:
- Мне... мне пора, я должна идти, - пролепетала я, делая шаг назад. Я старалась не показывать, как мне не хочется уходить, но взгляд мой всё ещё был прикован к нему.
Накрывшая меня именно в этот момент волна слабости была почти невыносимой... Похоже было, что меня лихорадит. Я гибла от новой, неисцелимой хвори, вызванной приворотом. Тело моё словно предавало меня на каждом шагу, а душа спешила выйти из этого тела, прямо на глазах вселяясь в пандури, которое он держал в руках! Все жилы мои стали натянутыми до предела медными струнами... Я чувствовала, как быстрыми, горячими толчками мчится по ним кровь, неся через душу мою, через всю плоть - почти явственно слышимую мелодию. Это поистине была словно песня без слов, - песня необыкновенной, всё нарастающей нежной силы...
Приворот действовал молниеносно; видно, многообещающая моя ученица отвалила мне от своих щедрот такую дозу личной магии, что вряд ли теперь суждено мне дотянуть до рассвета! Прости, о великий Дел, несмышлёную маленькую девочку, - я знаю, она не хотела мне зла и расстроится, когда увидит утром, как меня уносят в мелх-каш... Пусть серебряную птицу и хрусталик положат вместе со мною, ведь я не сумею так скоро забыть Тариэла в нижнем мире... А Чегарди я оставлю свою флейту, звёздные книги… поручу ей заботы о Циске, конечно, - чтобы ей было чем заняться, и она не убивалась бы по мне слишком долго. Пожалуй, она станет лучшей жрицей, чем была бы я!..
Но вдруг я спохватилась, испугавшись, что нас могут застать здесь вместе, и медленно, с трудом повернулась, чтобы успеть удалиться к себе, пока ещё мне не сделалось совсем дурно при Жаворонке. Ведь он ни в коем случае не должен узнать об этом привороте, - лучше всё же умереть от приворота, чем от стыда!
- Мелх-Азни, - снова тихо позвал он, и в голосе его звучали ласка и тепло...
Я остановилась, замерла, спиной к нему, вздрагивая всем телом... Дыхание моё сбивалось. Даже не оборачиваясь, я чувствовала яркий зелёный взгляд на себе - пристальный, горячий… Сделав глубокий вдох, я поплелась в свои покои - встретить смерть там... Разум мой тем временем превращался в клубок противоречий: приворот неумолимо брал своё.
Я поспешила скрыться, чтобы не выдать себя, не сломать свой будущий обет, не сгореть в этом пламени… Я уходила в замок, не оглядываясь, а он, — я знала, — ещё долго смотрел мне вслед.
* * *
Я тихо, на цыпочках, поднималась наверх к себе по узкой деревянной лестнице... Шла я, еле переставляя ноги, сражённая таким приступом немощи, что мне даже эти, последние, шаги давались с величайшим трудом... Я проскользнула в свою комнату и прислонилась к дверному проёму. Сердце бешено колотилось, дыхание моё было прерывистым, колени подкашивались… Я до крови прокусила губу, а затем без сил опустилась на истинг, расстеленный на полу, расплакавшись от безнадёжности. Дело ясное: конечно же, я теперь не жилец.
Я притиснула ладони к стене, пока костяшки пальцев не побелели... из последних сил медленно встала, опираясь на стену… Шаги мои были нетвёрдыми, пока я направлялась к своему ложу и без сил опускалась на расстеленную мягкую турью шкуру… Душа была полна грусти и какого-то внутреннего мятежа; разум метался в беспорядке и смятении. Мне казалось, что я до сих пор слышу в ушах эхо голоса Тариэла, чувствую на себе тепло зелёного взгляда... Интересно, пожалеет ли он обо мне, когда ему расскажут, что я уже умерла?!
В ту ночь я не могла уснуть сразу — лежала, разминая в руках край пушистой шкуры, и, засыпая, молила в темноте:
- О боги мои, пусть не узнает никто, почему…
Я свернулась калачиком, обхватив себя руками, и думала: неужели это и есть любовь? Неужели ради неё люди идут на смерть, нарушают клятвы, оставляют родные дома?.. Каждая из мыслей моих была о нём. Я перебирала все моменты, когда он говорил со мной, когда учил меня держать кинжал, когда рука его случайно коснулась моей и пальцы его чуть скользнули по моему запястью, как смотрел он на меня, как сияли глаза его в ту минуту... Я вспоминала, как он улыбался мне, как смотрел, как двигался — и в груди моей текла горячая река нежности, и я не знала – спасёт меня она или погубит. Я страшилась этого чувства – и в то же время жаждала его, как жаждут воды в знойный полдень.
От тени лишь мысли о любимом внутри мгновенно разливалось странное, жгучее тепло, столь сильное, что я не могла и вздохнуть… Вся я была, точно в огне. Я стиснула колени, прижала ладони к груди, пытаясь унять внезапно охватившую меня крупную дрожь; но сердце билось всё быстрее, и я не знала, чем же утишить сладостное это пламя... Тело за день стало слабым, будто после долгой болезни, и сердце в нём было уже не моим.
Я боялась, что однажды кто-нибудь догадается наконец о моём безумии: сёстры ли, матушка… отец… или, ещё хуже — наставник! о нет! что опаснее всего — он сам. Тариэл… Я горячо молилась и богине Хи-нан, и матери людей Тушоли, чтобы не увидел никто, как трепещу я, как горю, как страдаю и воспаряю ввысь в новом, неведомом этом чувстве. Я думала, что, кроме меня одной, не выдержала бы ни одна душа, ни тело на свете такой запредельной муки, несущей неизъяснимую нежность...
Ночью уносили меня странные сны, я будто жила там сразу в нескольких мирах.
Вначале я увидела улетавшую стаю белых птиц; и у меня тоже выросли крылья, как у них, и я стремительно летела вместе с ними мимо луны над ущельем: внизу шумела вода, на берегу цвели колючие золотистые заросли роз... Мне снилось, что учитель мой, Элгур, поднявшись на крышу древнего, поросшего травой святилища, чистит перед праздником луну, и медные искры с неё падают вниз, кружась и словно выбирая, где приземлиться… Мне снилась златоликая Тушоли — в синем платье с золотыми туьйдаргиш, в золотом венце, сидевшая на золотом диске, как на качелях; за спиною её, как нимб, стояла полная луна... Я шла к ней по поверхности реки, в облачении, сшитом из лепестков диких роз, но почему-то без туьйдаргиш, без покрывала, с распущенными волосами…
А потом снилось мне, как иду я по саду в верхнем мире, и там встречает меня Тамаш-ерда, берёт за руку, — и от этого внутри меня сразу всё тает, пылает, плавится, и я не могу больше дышать… и остаться с ним наедине боюсь, и уйти… и от этого так стыдно, сладко, страшно и радостно — всё сразу. Я слышала, как он, смущаясь, шептал на ухо мне ласковые слова, и кончиками пальцев погладила его по щеке, осторожно смахивая с неё трепещущую бабочку… А вокруг нас были золотисто-розовые облака; даже утром, по пробуждении, я помнила ещё их аромат и сладкий привкус от него во рту, будто ела лепестки роз…
После — тёмной глухой стеной надвинулся и пошёл на меня безнадёжный, страшный, томительный жар... Мне снились очень пугающие сны. Всё чудилось мне, будто меня обнимает Тамаш-ерда… ах, нет, — это было ясное ощущение присутствия Тариэла, но я больше не видела образа, точно глаза мои были закрыты повязкой. Вот пальцы его запутались в расплетённых моих волосах, вот он прижимает меня к себе, целует — многократно, долго, страстно… Снилось мне, что руки его держат меня — крепко и нежно, что чёрные пряди касаются моего лица... Я всё целовала, наощупь, лазурно-зелёные глаза, всё гладила, снова и снова, эти кудри — и всё крепче сжимала колени, всхлипывая и изнемогая, сознавая свою беспомощность, а в теле всё разрасталось пламя, которого я не могла уже ни стерпеть, ни потушить… Словно щепка, подхваченная весенним водоворотом, металась я на своём ложе, шепча имя Тариэла; вся плоть моя трепетала лепестками под дуновением вихря… Я жалобно и отчаянно заплакала во сне; но, даже проходя сквозь кипящее, исчерна-кровавое море стыда, не могла уже отринуть грозно надвигавшееся на меня и одновременно восстающее во мне самой блаженство, — о, слишком горячо билось тогда о нём моё сердце, слишком сильной оказалась для меня магия лесного приворота!..
Но ночь уходила, и с первым светом я открыла глаза, чтобы встретить новый день — и, быть может, снова увидеть его…
Я очнулась — разбитая, испуганная, смущённая, и всё же счастливая, и долго ещё не в силах была прийти в себя. В груди всё ещё струилась горячая, тревожная река, я боялась даже шевельнуться, чтобы не расплескать её. Всё тело моё ныло, оно было странно лёгким — и одновременно тяжёлым, будто после трудной дороги, точно вчера я бежала по горам и не могла отдышаться. Руки и ноги мои дрожали, пылающее лицо моё было залито тёплыми слезами… Но, когда проснулась я, весь мир уже стал иным. Я знала, что теперь, после приворота живёт во мне новая, неведомая сила — и ведёт меня куда-то, где судьба моя уже не принадлежит мне одной. И в сердце моём жила жгучая, невыносимая мечта — чтобы никогда, никогда не кончался этот сон…»
ПРИМЕЧАНИЯ:
[1] Белихйолург (кист.) – душегрейка, жилет. Мужчины и женщины зимой, весной и осенью носили белихйолург, которые шились из овечьих шкур, тканей, простёгивались на вате.
[2] Бубиг (кист., мн. ч. бубигниш) - «существо, которым пугают детей»
ПРЕДЫДУЩАЯ ГЛАВА:
https://dzen.ru/a/aKoYH5tyxwcn3dLf
НАЧАЛО ПОВЕСТИ:
https://dzen.ru/a/YvGpJtbzuHm6BuNv
ПРОДОЛЖЕНИЕ:
https://dzen.ru/a/aOaAa_euZU019Zlt