Копирование текста и его озвучка без разрешения автора запрещены.
«Жизнь моя угасала вместе с закатом… Тёмно-янтарные лучи солнца пробивались сквозь высокое окно, заливая комнату мягким светом. Тончайшее дыхание вечера проникало в башню. Вокруг стоял лёгкий дух полевых трав, принесённый ветром... Я сидела, склонившись над пяльцами, и пыталась вывести на тонком полотне дикую розу — такую, какую я когда-то, ещё ребёнком, трогала осторожно в тенистых перелесках дальнего ущелья, под треск кузнечиков и свист перепёлок.... Сердце моё сжималось от боли, сладкой и невыносимой, и от этого игла упрямо не слушалась, двигалась в моих руках медленно и неуверенно, а мысли всё улетали, уносились к тому, кто стал для меня и светом, и печалью... Они витали за пределами комнаты — где-то там, средь высоких гор и глубоких долин, играл на своём пандури Жаворонок, а моё сердце трепетало перед ним от неясных желаний и несбыточных надежд, и в каждый стежок само собой вплеталось его имя.
Я сидела у окна, уронив голову на ладонь, тень усталых ресниц скользила по вышивке... У меня всё никак не выходила эта жёлтая роза, я не могла с первого раза попасть в нужное место иглой. От цветка неуловимо исходил сумрачный жар, и в лепестках его таилось всё то, в чём я не смела признаться самой себе: ожидание, тревога, тоска по Жаворонку, чьё настоящее имя я не решилась бы теперь даже прошептать вслух — так горело оно на сердце, словно уголь, присыпанный золой...
Сквозь полуопущенные ресницы я видела скорее дрожащий образ, чем вышивку: золотистый цветок на льняной ткани, - но думала совсем не о цветке, а о другом. Измученная невыразимыми предчувствиями, я поддалась зыбкому усыплению томительных дум; тело моё становилось вдруг странно тяжёлым и лёгким одновременно — я вся плыла под мягким приливом тепла, расцветающим в крови, будто сделалась сама голосом и шёпотом, зовущим любимого, ещё до того, как решилась признаться себе в этом... И, когда закрывала глаза, по цветным нитям, по теням сумрака в комнате — в каждой складке полотна, в каждом вздохе воздуха вокруг, в каждом касании пальцев — я чувствовала его присутствие, его зов. Мечтой и страхом, восхищением и губительной виной для себя, я тянулась к нему — горячо, бессознательно, отчаянно, беззащитным, впервые раскрытым бутоном, легчайшей дрожью от прикосновения. Я становилась вся трепетной, незнакомой, хрупкой музыкой...
Я задумалась о том, как странно сложилась моя судьба, и как пересекаются иногда пути людей, словно нити в узоре на ткани... Руки мои были слабы, мысли путались так же, как и нити, а где-то внутри, в животе, трепетали мотыльки… Стоит мне чуть только вспомнить о нём — и всё, словно я уже и не здесь, не в своей комнате, а там, в саду, где травы выше пояса, где воздух полон пыльцы и неизреченного зова... Вот Тариэл учит меня держать кинжал; вот смуглая ладонь его ложится поверх моей, теперь опустилась мне на плечо…
Блаженное, нестерпимо мучительное мгновение!.. Сердце моё остановилось — и вновь ринулось вдогонку жизни. Я вздрогнула, испуганно встрепенулась, выронив иглу и вышивку, широко раскрыла глаза, захлопала ресницами… Но передо мной стоял вовсе не Тариэл, а Леча — старший брат мой, высокий и статный, как дуб! Сдержанный, сильный, он источал спокойствие и уверенность. Сердце моё сжалось в предчувствии: я осознала, что в этот раз Леча пришёл не просто так!
- Авлирг?! — прошептала я с облегчением, виновато опуская ресницы.
Леча смотрел на меня с тихой, чуть ироничной братской заботой, улыбаясь уголками губ, как когда‑то в детстве. От руки его на моём плече шло спокойствие, но в моей душе уже полыхал пожар — неловкость, стыд и беспокойство: брат может угадать то, что самой себе страшно назвать...
- Поиграла в затворницу и хватит, сестрёнка, — весело начал он, — дай угадаю, какие думы тебя одолевают?
Я густо покраснела.
- У меня, сестрица, важный разговор к тебе, — деловито сказал Леча.
Он долго смотрел на меня строгими зоркими глазами, будто что-то взвешивал. Лицо его было серьёзно, как у человека, знающего больше, чем он говорит.
Я ощутила, как вдоль спины пробежал холодок... кивнула и встала, осторожно положив недоконченную вышивку на стол, убрала иглу и нитки в бисерную сумочку. Брат прошёлся по комнате, задержал взгляд на моём рукоделии — и мельком улыбнулся, но улыбка его была словно не для меня, а в лад каким-то собственным его мыслям.
- Не хочешь прокатиться со мною сейчас, Мелх? — предложил он негромко. —Давай выйдем за стены замка, подышать воздухом. Тебе не помешает немного свежего ветра. По лугам поедем, в лес, к реке...
Леча настойчиво приглашал меня на прогулку, и я, волнуясь и теряясь в догадках, последовала за ним. Я была так растеряна, что даже не подумала отказаться, хотя сердце моё было полно других тревог, других огней. В груди моей заполыхал страх: что, если брат узнал о моей тайной симпатии и о наших вчерашних посиделках в саду, и теперь примется стыдить меня и отчитывать?! Но глаза Лечи были спокойны, на лице его не было ни тени подозрения, — я с облегчением выдохнула и тут же почувствовала укол совести: ведь раньше я всегда доверяла брату, а теперь прятала от него и свои тайны, и чужие...
Затем мне пришла мысль, что брат, возможно, снова хочет встретиться с Берлант, а меня берёт с собой для виду, и, с лукавой улыбкой сквозь румянец, я попросила:
- Тогда впереди посади меня сегодня, Авлирг, пожалуйста! В прошлый раз чуть в овраг не улетела, когда ты нёсся, будто Парнабаз [1] на турнир, да ещё пируэты выделывал…
После недолгих уговоров, он рассмеялся и согласился исполнить мою просьбу.
* * *
Вечерние лучи нежно золотили стены и окрестности Эрдзие-Бе, придавая им величественный и загадочный вид. Я чувствовала, как свет этот обнимает меня, согревая и успокаивая…
Мы выбрались из башни, прошли за ограду замка, миновали тёплый шум села, лай собак... Я медленно брела рядом с Лечей, бок о бок, изредка чуть касаясь его локтем, как бы ища в этом соприкосновении уверенность и понимание.
От крепостных ворот мы проехали мимо святых селингов и, оставив позади древние стены, тихо направили коня по узкой тропинке, ведущей к зелёным лугам, раскинувшимся до самого горизонта. Здесь нас окружила предвечерняя тишина. Под плавающей мутью золотого закатного неба, лишь ветер играл в кронах деревьев. Луговые цветы склонялись в поклоне перед путниками, тихий шёпот ветра перекликался с пением птиц... Запахи цветущих трав и кустарников, подогретых за день солнечным теплом, витали в воздухе, освежая и унося мысли прочь от всех дневных тревог и интриг. Солнце, погружаясь за вершины, создавало вокруг гор мистический медный ореол, будто сами небеса благословляли эту землю. Пахнущий мёдом луг расстилался перед нами, словно затканный пёстрыми цветами зелёный истинг, он казался бесконечнее неба, и ветер колыхал его травяные волны...
Поступь коня были уверенной и спокойной; за спиной в седле ощущались незримая опора и тепло от тела брата... Лёгкий ветерок трепал мои косы, и этот момент напомнил мне о детстве, о тех временах, когда Леча был моим героем и покровителем. Брат защищал меня от близнецов-наглецов, кидавших в моего Циска камнями, когда мы с котом убегали от них по этому лугу... Эти воспоминания наполняли моё сердце теплом и благодарностью, они были тихой пристанью в бурном потоке моих нынешних переживаний.
- Помнишь, как тогда в детстве я подрался тут за тебя с Шалой и Шолой? - тут же спросил вдруг Леча, прерывая мои размышления. Я улыбнулась, вспоминая, как близнецы-сорванцы постоянно дразнили меня и как Леча всегда заступался за меня, не колеблясь ни мгновения.
- Конечно, Авлирг, я не забыла! - ответила я. - Ты всегда оказывался рядом, когда было нужно!
Сегодня я тоже так нуждалась в его поддержке… Я никак не могла избавиться от мысли, что Леча уже догадывается о моих чувствах к Тариэлу! Брату же, казалось, тоже передавалось моё беспокойство.
- Я ведь знаю, о чём ты думаешь сейчас, сестрёнка, - неожиданно сказал он, как только мы оказались достаточно далеко от крепостной стены, чтобы нас никто не слышал, - у тебя на лице все твои переживания написаны!
Я вздрогнула всем телом... Простодушие моё всегда выдавало меня с головой.
- Мне кажется, Мелх, ты сама собиралась поведать мне кое о чём важном, - заявил брат, нарушая мои мысли. - Но лучше я первый скажу тебе о том, что недавно узнал от Седы.
Сердце моё чуть не остановилось... Я так боялась, что Седа или Леча заметят мои чувства к Жаворонку, - теперь же, когда всё стало известно им обоим, мне придётся выдержать заслуженные упрёки сразу от двоих!
Я медленно кивнула, подавая знак, что готова выслушать брата...
Леча остановил коня у опушки леса, где, словно на страже, в ряд стояли сосны, спешился и подал руку мне. Мы стояли на берегу небольшого ручья, искрившегося в последних лучах солнца. Он извивался серебристой лентой от опушки до самой чащи леса. Вода журчала, наполняя воздух мелодичным звуком, который вторил моим мыслям и чувствам...
Я наклонилась, чтобы коснуться ладонью прохладной глади, думая, что это поможет мне хоть немного сосредоточиться, и попыталась рассмотреть своё отражение, - но вместо этого, необъяснимо, в ручье мелькнул образ пховца, - как если бы сам Тариэл возник вдруг передо мной из вод, по мановению волшебной силы! Потрясённая, я быстро отвернулась, опасаясь, чтобы Леча не заметил моего смятения…
Но здесь нас поджидал Циск! Огромный кот в этот миг казался мне ведуном, знающим все мои тайные мысли… Я спешилась, спустилась к родному зверю, встав рядом с ним на колени. Он тёрся о мою грудь, глухо мурлыкал, согревая меня своим теплом. Леча смотрел одобрительно, не мешая мне тонуть в ласке того, кто единственный мог понять — даже больше брата — всё, что во мне рвало грудь, не умея ещё назваться словом. Циск некоторое время ещё шёл по лесу вместе с нами, затем растворился в чаще...
Волнение лёгким ветерком пробегало по моему сердцу... Опустив голову, я старалась не встречаться взглядом с братом, чей задумчивый вид вызывал у меня тревогу. Наконец Леча нарушил молчание:
- Здесь и поговорим, чтобы не мешал никто.
- О чём же? — заикаясь, пролепетала я.
- Ты ведь уже догадалась… о Мархе!
Я застыла на миг…
- Так вышло, что наша младшая сестра познакомилась… с необычным человеком, - произнёс брат, и я сообразила, что реальность оказалась ещё хуже моих предположений.
Речь, выходит, идёт вовсе не обо мне, а о ней! Человек же этот, без всякого сомнения – гость наш, Тариэл! Но… это что – неужели их чувства взаимны?! Не может быть!..
Я почувствовала, как в сердце моём закололо от скрытой обиды...
Леча же, как всегда, оставался спокойным и серьёзным:
- У меня к тебе вопрос, Мелх. Ты ведь с нею больше всех нас сейчас общаешься в последнее время, и, может быть, слышала от сестры что-нибудь о некоем Джамболате... Ты вообще всегда замечаешь больше, чем другие.
Я ощутила, как сердце моё снова замерло, а затем опять забилось, но уже в ином ритме… Брат продолжил, не дав мне времени прийти в себя от очередного потрясения:
- Я потому и привёз тебя сюда, чтобы без лишних ушей обсудить то, что сейчас происходит с Мархой. Она ведь наверняка тебе хоть что-то да рассказывала, – но я почему-то обо всём узнаю последним!
С ума сойти - он, значит, успел услышать от Седы об истории, произошедшей с Мархой (которую мне уже поведала моя Чегарди!), о том, как нашу младшенькую угораздило познакомиться с пришельцем, проникшим на рассвете в замковый сад! Их конные прогулки, тайные ночные встречи, - всё это было теперь известно Лече!
- Марха очень смела, – заметила я. Голос мой дрогнул… похоже, от зависти к сестре! Уязвлённая девичья гордость внутри меня докончила: «…а я вот боюсь даже просто приближаться к Жаворонку.»
Леча внимательно посмотрел на меня, взгляд его были полон сочувствия и заботы:
- Возможно, не смелость это вовсе, а глупость, - сказал он мягко. - Но, как видишь, теперь я здесь, чтобы помочь ей! И ты, Мелх, как всегда, можешь довериться мне. Скажи вот, не кажется ли тебе, например, подозрительным, что тотчас после отъезда этого Джамболата из Цайн-Пхьеды исчез и белый конь Тариэла?..
При звуках любимого имени я смутилась, покраснела до ушей и опустила глаза. Брат насторожился и стал напротив меня, испытующе глядя в упор. Волна тревоги захлестнула меня: я не знала — догадался он уже или нет, что в моей груди творится буря, имя которой — Тариэл?
- Кстати, почему в этот раз ты пришла к нам неожиданно — весной, а не летом, как обычно? — резко спросил он вдруг. — Ты ведь всегда приходишь зимой и летом, Мелх. Что-то случилось?
Я замялась, не зная, как ответить, и зная, что просто так, без ответа, мой упрямый брат меня не отпустит. Легко, как опытный охотник, Леча тихо, но настойчиво подводил меня к признанию, и я, сама не зная как, попала впросак и — полунамёком — проговорилась, что в замок меня позвала Чегарди.
- Она… передала мне… просьбу, — объяснила я, растерявшись.
- Просьбу — так, от кого? — Леча скрестил руки на груди и прищурился.
- От сестры… от Мархи… - едва вымолвила я, чувствуя, как кровь приливает к щекам. - Она… просила меня приехать…
- Почему же весной, а не летом, как всегда? — спросил Леча, пристально глядя мне в глаза.
- Я… я не всё знаю. Чегарди принесла мне… письмо, — прошептала я, и тут же спохватилась, поняв, что сообщила уже слишком много.
Леча резко крутанулся ко мне. Я растерялась. Я не собиралась выдавать Марху, но слова эти вырвались сами. По своей ветреной простоте, я не сразу осознала опасность, не почувствовала, что слова мои могут стать чьей-то гибелью или спасением, и без раздумий сказала то, что лежало на сердце.
- Какое письмо? Дай-ка мне это письмо, — твёрдо сказал Леча.
- Авлирг, нет, я не могу… это даже не моя тайна…
- Где оно? Покажи мне! — потребовал Леча, обращаясь ко мне теперь уже иначе — не как мальчишка, а как княжич, привычный к власти.
Я заколебалась, прижав свою поясную сумочку к боку... В груди поднялись волны страха и отчаяния: ведь таким образом я нарушаю слово, данное Мархе! Но брат был неумолим. Взгляд его сделался властным:
- Не утаивай от меня ничего больше, Мелх, я ведь всё равно могу узнать! Я не ради праздного любопытства расспрашиваю: шалопай сидит теперь у нас в сарае под замком; я о многом слышал уже от Седы, — да и от него самого. Если всё сложить вместе, этот парень своими поступками оскорбил и гостя нашего, и отца; чуть не втоптал в грязь честь Мархи; а главное — совершил святотатство, забрав наши фамильные драгоценности из селинга! Да и не всё ещё закончилось: вор знал ход во двор нашего замка через подземный туннель, и, если не принять меры, однажды нас навестит его шайка — и тогда всем нам конец. Зло может нагрянуть к нам ночью, пока все спят... — Он тяжело выдохнул, заметив моё колебание: — Как ты не понимаешь, Мелх? Я должен знать всё, иначе как же мне защитить вас?!
Растерянная, я опустила голову, сердце моё сжималось:
- Но… я обещала Мархе…
Мне было неловко и страшно: ведь я обещала сестре хранить молчание, но Леча не отступал. Понимая, как все эти события могут отразиться на чести семьи, он требовал отдать ему письмо, в котором Марха упоминала о своём новом друге:
- Обещание, беспечно данное — подвиг во имя смерти, — горячо возразил он. — Праведность — не в том, чтобы хранить легкомысленные тайны. Видишь ли, после оплошности Мархи все мы под угрозой. Лучше раскрыть опасность. Не предай меня, Мелх-Азни, да не предаст и тебя небо. Пусть лучше Марха на меня обижается, сколько влезет. Отдай мне это письмо, Мелх.
Я уронила голову, борясь со слезами и виной, но всё же не могла больше скрывать правду и вынуждена была согласиться. Смутившись, я дрожащими руками вынула из сумочки послание Мархи, протянула ему — как приговор себе самой… Брат окинул меня спокойным, строгим взглядом, бережно развернул пергаментный свиток и начал внимательно его читать:
«Дорогая моя, единственная Мелх-Азни,
свет очей моих и звезда в моей памяти!
Я пишу тебе — словно шёпотом, каждая буква кажется мне выведенной не чернилами, а кровью моего сердца — и эта строка тоже прячется змейкой в траве от посторонних взглядов... Не пугайся, ещё ничего не погибло окончательно. Но, ах, если бы ты знала, сколько мне приходится проявлять терпения, чтобы не выдавать себя ни человеку, ни ветру!
Вададай, как трудно быть честной, когда вокруг — сплошная круговерть тайн! Я смеюсь, будто всё хорошо, а сама точно хожу в платье, обгоревшем изнутри — сгораю до самой косточки!
Видишь ли, зорька моя, случилось то, чего я и врагу не пожелала бы (а всё моя судьбинушка, у которой волосы пахнут полынью). Я получила один подарок, но только он вдруг исчез. Испарился. Может, духи пошутили.
Не подумай худого, совсем не о том речь, чтобы я забыла о родовой чести или с ума сошла. Просто появилась одна забота, о которой и не скажешь никому. Вот скажи — разве можно найти то, что дано было лишь раз и больше не дастся никогда? Но ведь ты, пташка моя, с детства ведёшь разговоры с тенями и, помнится, умела слышать не только слова, но и ветер в засовах, — не поможешь ли ты своей бедняжке-сестре приподнять завесу и выследить утерянное, следа не оставив?
Тайно, но не ради проказ, не для праздного любопытства, а чтобы сердце моё не плакало так по ночам.
Я молю тебя именем прежних наших игр под старой сливой — приходи скорей, но в дом войди, будто случайно, не потревожив ни отца моего, ни матери, и тени не разбуди. Тоску мою можешь унять лишь ты. Или давай хоть посмеёмся вместе над ней — тогда, может, и доживу я до следующего праздника Тушоли, когда вернётся из дальних земель моё счастье! А пока не взгляну я в твои глаза, — ни в зеркало не взгляну, ни есть не смогу, ни пить, — не умею радоваться без своей сестрицы!
Пусть послание это принесёт к тебе самая верная рука, а ты, моя выручалочка, прочти между строк — что болит, где найти и как спасти. Я надеюсь на тебя, как на свою душу.
Люблю тебя.
Твоя навеки
Марха.»
Чувство вины, острое, как крапива, щекотало мне кожу под воротом. Теперь я чувствовала себя предательницей вдвойне — и перед Лечей, и перед Мархой! Пока брат читал письмо, я плакала навзрыд, словно жизнь моя переламывалась пополам; но тут Леча снова заговорил, и в голосе его прозвучало неожиданное тепло:
- Не кори себя, Мелх. Ты поступила правильно. Всё к лучшему: я ведь старший брат и теперь сделаю всё, как нужно, чтобы предотвратить ещё бóльшую беду. Доверься мне, оруженосец мой! А в награду за твоё доверие можем ещё покататься…
Он обнадёживающе стиснул мою ладонь в своей. Я вздохнула с облегчением, но в душе всё равно оставался осадок вины перед Мархой, ведь я предала сестру… хотя вроде бы спасала семью. Леча, успокаивая меня, заверял, что он возьмёт всю ответственность за дальнейшее на себя.
Он подсадил меня в седло, вскочил следом, и мы продолжали прогулку, углубляясь в лес, под кров вековых деревьев. Последние солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь густую листву, играли на лице брата, освещая наш путь... Тропинка пошла вдоль пологого лесного склона. Наконец, конь вынес нас к берегу реки, где вода искрилась, отражая россыпи звонких небесных звёздочек.
Леча спешился, подхватил меня и сел на холм, жестом приглашая меня присоединиться. Опускаясь на траву подле него, я почувствовала, как меня охватывает чувство безопасности.
- Жизнь ставит нас иногда перед выбором, на который нет простых ответов, - послышался вдруг из-за плеча голос Лечи. - Именно в такие моменты мы должны обращаться за советом. Не бойся ничего, оруженосец мой!
Я нерешительно обернулась к брату, не зная, как выразить бушевавшую во мне бурю... Смущение захлестнуло меня, пока я пыталась найти нужные слова. Леча, почувствовав мое беспокойство, успокаивающе положил руку мне на плечо:
- Сестрёнка, - мягко сказал он, - я же вижу: тебя что-то сильно тревожит. Ты не должна справляться с этим смятением в одиночку! Если разделишь своё бремя со мной, вместе мы найдём выход!
Я пыталась скрывать свои чувства, но Леча, как всегда, внимательный, заметил моё состояние, - правда, истолковал его, как всегда, по-своему:
- Я думаю, ты очень переживаешь сейчас из-за своего будущего, - сказал он, обратив взгляд на меня. - Но, может быть, как раз настало время поговорить об этом? Ты всегда можешь рассчитывать на мою поддержку.
Я была тронута словами Лечи. Подняв голову, я прочла в его глазах ту самую уверенность, которая так помогала мне в детстве… Сердце моё постепенно успокаивалось рядом с братом. В его присутствии я ощущала уверенность и поддержку, которые, возможно, помогут мне в принятии важного решения... Собравшись с духом, я наконец заговорила:
- Да, я не знаю, по какому пути мне идти теперь… Авлирг… я… словно заблудилась… - тихо прошептала я. На глаза мне наворачивались слёзы.
Казалось, я вот-вот решусь… Я начала сбивчиво рассказывать о своих метаниях накануне принятия сана, о том, как меня охватывают тоска и ужас при одной лишь мысли об этом; о том, что я, будущая жрица, должна буду дать духам добровольное согласие на вселение в моё тело, чтобы они с той поры начали прорицать из меня; о страхе последующего за этим момента ломки - неописуемой душевной и телесной боли... Леча внимательно слушал меня. Я надеялась, что он поймёт и не осудит мои сомнения и страхи относительно предстоящего обета.
Голос мой задрожал, когда я собиралась лишь робко намекнуть на возможность зарождения во мне земных чувств; мною ещё не было произнесено имя моей опасной пховской тайны, но… тут брат перебил меня и, не дав мне договорить до конца, начал пламенную речь.
Леча ободрял меня, убеждая меня покориться чувству долга и ответственности, чтобы не огорчать наставника, который учил меня с самого младенчества и потому возлагал на меня большие надежды... Он говорил о том, что наши судьбы уже предрешены, и мы должны принять их с достоинством. Он напомнил мне, что честь семьи и слово, данное отцом, не могут быть нарушены ни при каких обстоятельствах.
Я почувствовала, как все недоговорённые мною слова застревают в горле…
- Вот я тоже, если хочешь, - неожиданно открылся мне затем Леча, - признаюсь тебе искренне: совершенно не люблю проливать кровь. Когда я вместе со своей дружиной - наслаждаюсь нашим братством. Мне дороже всех эти ребята, с кем я вместе рос, пел, смеялся… Я люблю охоту, танцы, песни, пиры, скачки на джигитовках… Наши военные сборы – для меня скорее тренировка мускулов... Но, если начнётся война, - имею ли я, как сын князя, право отказаться возглавить дружину отца, идущую в бой?! Как уклониться, не взять в руки оружие?! Разве может сын князя предать свой народ? Жизнь моя с рождения принадлежит не мне, - моим воинам, моим подданным. Трудно быть князем… да и жрицей, если подумать, тоже трудновато. Поверь, я тебя понимаю и всегда готов тебя поддержать, сестрёнка, - знаю, что и ты меня тоже. Но, если не мы, то кто же, - верно, оруженосец мой?!
Я вздохнула:
- Леча, а что, если я… не справлюсь? Если я не такая сильная, как надо? Мне иногда кажется, что я совсем не годна для жречества…
Он рассмеялся, звонко, по-мальчишески:
- Глупенькая ты! У всех бывают сомнения. Я вот, думаешь, что, не боялся ни разу? Я вообще меньше всего на свете хочу убивать. Но, если надо — веду дружину в бой. Так и ты. Просто вырабатывай твёрдость, как в битве! Иначе никак нельзя, - это наш долг по праву рождения. Долг стоит выше всего. Люди всегда будут пристально смотреть на нас, потому что мы рождаемся для служения, а не для себя самих. И я в тебя верю, оруженосец мой!
Я кивнула, не решаясь сказать ему о том, что томило меня сильнее страха перед вселением духов и ломкой. Леча и не подозревает, что в душе моей с недавних пор живёт не только долг, но и любовь, такая земная, такая простая и страшная…
Я смотрела на брата. Его решимость и спокойствие постепенно передавались мне… Я и сама сознавала, что мой долг перед семьёй и наставником не может быть проигнорирован. Леча прав - если не мы, то кто же?!
- Да, Авлирг, - тихо сказала я, - я знаю... Конечно, я приму свой жребий!
Леча заключил меня в тёплые объятья, голос его был полон сострадания:
- Ответы, которые ты ищешь, Мелх, появятся перед тобой в своё время. Верь в божественный промысел, который нас окружает. Доверяйся своему чистому сердцу, сестрёнка, оно само направит тебя на путь, предназначенный тебе!
Мы с братом безмолвно стояли на берегу... Я понимала, что, несмотря на все мои страхи и сомнения, я больше не одна. С поддержкой Лечи мне предстояло вскоре принять нелёгкое решение, от которого зависела не только моя судьба, но и всей семьи. Вода и ветер, казалось, уносили с собою вдаль мои колебания и страхи... Там, впереди, лежал путь, на который я должна буду стать вскоре... Я не знала, что ещё ждёт меня там, за горизонтом, но теперь была уже почти готова сделать первый шаг к будущему.
- Ты ведь знаешь, Мелх, что всегда можешь на меня положиться, - сказал Леча, глядя вдаль. - Что бы ни случилось, я буду рядом.
- Да, и это всю жизнь придавало мне силы! - смотря на бегущую реку, тихо ответила я.
Эти слова скрепили нашу дружбу и доверие, словно обет... Каждый из нас был погружён в свои мысли, но мы оба чувствовали, что это молчание связывало нас вместе, будто вечная река, соединяющая берега и текущая сквозь миры. Вечернее небо начинало окрашиваться в багряные и золотые тона, предвещая наступление ночи. На небесах, одна за другой, загорались звёзды, и, поднимая взгляд, я вдруг увидела их над головой - будто тысячи глаз, наблюдавших за нами...
Леча повернулся, и мы побрели обратно вдоль реки - туда, где ждал нас его стреноженный конь. Вода, отражая звёзды, создавала иллюзию, будто мы с братом идём по звёздной дороге... Леча шагал рядом, вспышками отваги и простоты смеялись у него глаза, и голос был всё таким же братским.
Мы не спеша возвращались домой, и по дороге я подумала: быть может, стоит этой ночью провести защитный ритуал для всех нас, находящихся в замке — для Мархи, для Лечи, для родителей? - и, в том числе — для пховского гостя… для Тариэла, чьё имя жгло меня изнутри и чей образ тревожил мою душу... О, только бы сердце моё оставалось моим, —хотя бы до следующей встречи с моим весенним, страшным и прекрасным счастьем! Грудь моя сжималась от тревоги и облегчения, от дрожи мучительной любви и нежной благодарности — богам, брату, вечерней дороге и тому дивному, счастливому чувству, что не имело ещё имени, но захлёстывало всю меня, как весенний разлив, как трепет трав на предрассветном ветру…
Когда мы подъехали к стенам Эрдзие-Бе, уже всё вокруг полностью пропиталось ночью, лишь свет факелов во дворе освещал нам путь... Но я чувствовала себя немного спокойнее, зная, что брат со мною, как и в те далёкие дни, когда он защищал меня от нападок дерзких близнецов Шалы и Шолы, и всегда будет рядом.»
ПРИМЕЧАНИЯ:
[1] Парнабаз (чеч., груз. ფარნავაზ, в русскоязычной интерпретации традиционно Фарнаваз) - легендарный царь Иверии и Колхиды. Основываясь на средневековых источниках, большинство учёных относят правление Фарнаваза к III веку до н. э. Он не упоминается напрямую в негрузинских источниках, и нет никаких достоверных свидетельств того, что он действительно был первым грузинским царём. Его история наполнена легендарными образами и символами, и вполне вероятно, что по мере того, как память об исторических фактах угасала, реальный Фарнаваз обрастал легендами и стал образцом дохристианского монарха в грузинских летописях. Из летописи «Обращение Грузии» известно, что Фарнаваз «воздвиг большого идола на выступе горы, и дал имя ему Армаз, и обвёл идола стеной со стороны реки, и называется место это Армаз». Фарнаваз был женат на княжне из Дзурдзукетии, т. е. Чечни, у них родился сын, Саурмаг I, ставший впоследствии также правителем Иверии. Основные нити истории Фарнаваза - мальчик-сирота, спрятанный и выросший в отдалённых горах, забытая родословная, его мечты, сакральное царствование, солнечные образы, охота, обнаружение спрятанных в пещере сокровищ и т. д., напоминают легенды о царях-основателях Ирана, таких как Кир Великий и Ардашир.
ПРЕДЫДУЩАЯ ГЛАВА:
https://dzen.ru/a/aJb2MiUDZnB_71H9
НАЧАЛО ПОВЕСТИ:
https://dzen.ru/a/YvGpJtbzuHm6BuNv
ПРОДОЛЖЕНИЕ:
https://dzen.ru/a/aKobe5tyxwcn4Mk4