«От дружбы отказываюсь…»
Было послевоенное голодное время. Нужда и голод заставили родителей сдать меня в 7 лет в интернат. Он находился в районном центре в пятнадцати километрах от нашей деревни. Жизнь в интернате показалась мне райской. Кормили там даже не три, а четыре раза в день. В комнате на четырех человек у меня была персональная койка с белоснежным бельём. Везде тепло и чисто, как в сказке.
Учился я хорошо, никаких проблем с учебой не было. Классным руководителем была учительница русского языка и литературы фронтовичка Зинаида Прокопьевна. Она для нас была, что мать родная, любила нас и защищала от всех напастей, ходила с нами в походы, на экскурсии разные. Мы все её любили и уважали.
Благодаря учителю физкультуры, спорт у нас был на высоте. Мы играли в футбол, волейбол, баскетбол, ручной мяч, настольный теннис, занимались легкой атлетикой. Всё свободное время проводили на спортивных площадках. Я по многим видам спорта добился неплохих результатов, профессионалом не стал, но на любительском уровне уверенно себя чувствовал на любых спортивных площадках.
В классе, и школе в целом, авторитет ученика зависел от успехов в учебе и спорте. Мне было грех жаловаться – я был хоть и не самым первым, но входил в группу лидеров, принимал участие в соревнованиях на первенстве района и города.
Так мы жили, учились, дружили, сорились, занимались спортом, участвовали в соревнованиях школы, района, города.
В восьмом классе, в моей маленькой еще жизни, я совершил первый в жизни проступок (и это еще слабо сказано), который я не могу забыть и простить себе. Я дружил с девочкой из параллельного класса Аней Ермак.
Дружба, собственно, началась из игры в ручеек, Была в наше время такая игра. Сейчас так не играют, думаю. Если бы кто предложил в нынешней школе в эту игру поиграть, его подняли бы на смех. Во время игры я выбрал Аню, собственно, с этого все и началось. «Жених и невеста…», ну и далее по тексту. Детская молва, ну, как бы обязала нас дружить.
Дружба была настолько чистой и непорочной, что мы даже за руку стеснялись взять друг друга, не говоря уж о том, чтобы приобнять друг друга, или, страшно подумать, поцеловаться. Дружба – это полчаса прогулки возле общежития перед отбоем. Вот, собственно, и вся дружба.
Аня была красивой девочкой, в школе и классе была лидер и личность, отлично училась, занималась активно спортом, часто выступала за школу. Помню одно из её достижений в спорте, в городской спартакиаде. Она стала победителем в пионерском четырёхборье по лёгкой атлетике. Напомню, восьмой класс, весна, конец учебного года, нас готовили к приему в комсомол, всё было прекрасно, ничего не предвещало беды. В классе, где училась Аня, у меня, оказывается, был соперник – Коля Гумов. Он был, как тогда говорили, из обеспеченной семьи, его отец работал начальником снабжения на угольной шахте. Каким образом Коля попал в интернат, куда комиссия отбирала детей только из самых бедных семей – я не знаю. В классе он любил прихвастнуть то красивым перочинным ножиком с множеством лезвий, то фонариком, который работал не от батарейки, а от специального рычага на пружине. Сжимаешь его, как резиновый мяч, и фонарик дает луч света. Ни у кого такого не было. Но главной его гордостью были ручные часы. Тогда часы ещё не у всех учителей были. Так вот, этот Коля был к Ане неравнодушен, но поскольку она дружила со мной, а на него не обращала внимания, то он стал делать ей разные мелкие пакости. И Аня мне об этом рассказала.
В возрасте пятнадцать лет, по крайней мере, в наше время, мальчишки очень категоричны. Да и девчонки, пожалуй, тоже, не приемлют в своих умозаключениях полутонов и других цветов во взаимоотношениях: всё или белое или чёрное.
Это мы с возрастом ищем компромисс со своей «совестью», пытаясь оправдать свои неблаговидные поступки. И, конечно, самым веским аргументом в разрешении наших мальчишеских противоречий была драка. Одним словом, я решил наказать обидчика Ани. Мы подрались. В результате этой драки у Коли под глазом образовался синяк.
Всё могло бы на этом и закончится – обидчик наказан, я не испытывал за собой никакой вины, я вступился за честь девушки, так мне казалось. Но все обернулось по-другому. Каким - то образом о драке стало известно директору школы Василию Николаевичу, более того не только сам факт драки, но и повод и причина. Не знаю, кто донёс, надеюсь не Коля, но что случилось, то случилось. Директор школы вызвал меня к себе в кабинет и тоном не терпящем возражений, сказал:
«Значить так… Вот какое моё решение – или ты отказываешься от этой дружбы с Аней, дружбы, порочащей имя советского ученика, или я тебя исключаю из школы, Я не допущу, что- бы во вверенной мне школе учащиеся выясняли отношения подобным образом». Понятное дело, спору нет, способ действительно не совсем цивилизованный. Но, к счастью, или, к сожалению, других способов не знали, а скорее они были неприемлемы, при нашем юношеском максимализме. Самое страшное и унизительное в процедуре отречения было то, что я должен был отказаться от дружбы на общешкольной линейке. То есть перед всеми учениками, учителями, таково было условие директора школы. Я, естественно, выбрал второй вариант - исключение из школы. Директор распорядился к занятиям меня не допускать до решения педсовета и отправил за родителями. Интернат я покинул, к родителям с такой новостью я тоже, как вы понимаете, не спешил. Сейчас уж и не припомню, где я три дня болтался, пока не дошло сообщение родителям о том, что их вызывают в школу, и что стоит вопрос о моём исключении с интерната. Меня разыскали, и мы с матерью пришли в школу к директору. Справедливости ради, надо сказать, в наше время школа была всегда права. И это было правильно, даже при том, что иногда перегибала палку воспитательного процесса. Это сейчас школа во всем виновата. Виновата, что «детки» пьют и курят, сквернословят, принимают наркотики, ведут себя безнравственно - во всем школа бедная виновата. Общество с его потребительской моралью, родители не несущие ответственности за своих чад, здесь, как бы, не причём. Все грехи вешаем на школу: нам так удобнее, комфортнее. Действительно, не на себя же вину брать за пробелы в воспитании. По - другому, и быть не может, ведь мы живем в «демократической» стране. Мать, не вдаваясь в подробности и суть моего проступка, на коленях просила, умоляла директора школы не исключать меня из интерната, и что она во всем согласна с руководителем.
Может, в душе и не согласна, но забирать меня домой из этого «рая», к голоду и холоду, мать, наверняка, не хотела. Поэтому со всеми обвинениями в мой адрес была согласна, только бы не исключили из интерната.
Не знаю, как другие учителя, но Зинаида Прокофьевна, вступилась за меня, и просила не только оставить в школе, но и не подвергать унизительной процедуре отречения от дружбы. У директора был непререкаемый авторитет, построенный скорей всего на страхе, и вступить с ним в спор нужно было иметь мужество. У Зинаиды Прокофьевны оно было.
И Василий Николаевич снизошел и процедуру отречения разрешил провести не на общешкольной линейке, а перед двумя классами – классом Ани и моим.
И конечно, не просьба матери, больной астмой, не послабление в процедуре отречения не оправдывают меня в том, что я согласился перед двумя классами отказаться от дружбы с Аней. Закончилась общешкольная линейка, всех отпустили, а наши два класса попросили остаться. Меня директор вызвал из строя, вкратце изложил «порочность» нашей дружбы. И я перед лицом своих друзей, одноклассников, учителей, и главное, Аней сказал:
«Я отрекаюсь от дружбы с Аней, дружбы порочащей имя советского ученика». Но Василию Николаевичу этого было мало, видимо полного удовлетворения от воспитательного процесса он ещё не получил. И он пригласил выйти перед строем Аню и спросил её, что может сказать она по этому поводу. Девочка перед строем потеряла сознание от стыда унижения и предательства. На этом, можно сказать, и закончилась воспитательная работа. Какой это был ужас.
Если до этого случая я чувствовал себя личностью и, как я говорил, был в группе лидеров, то отныне я всё потерял.
Уважение среди друзей потерял, хотя они мне сочувствовали.
Наверняка многие примеряли на себя эту ситуацию и говорили себе: «Я бы так не поступил». В комсомол меня не приняли, в свидетельстве об окончании восьми классов при всех хороших и отличных оценках, поведение поставили «четыре», что в те времена было равноценно волчьему билету. Аню после той линейки я больше не видел. Говорили, что родственники забрали ее из интерната. Я сам втоптал себя в грязь, стыдно было смотреть людям в глаза. Много лет прошло с тех пор, а след, даже не след, рубец в душе остался и не проходит.
Говорят, время лечит. Меня не вылечило, видимо диагноз оказался неизлечимым. Эта невыдуманная, трагическая, детская история, во многом, как мне кажется, определила моё дальнейшее отношение к жизни, к справедливости, к взаимопониманию, к гуманному отношению друг к другу, к добру и милосердию. Мир рухнул, и разрушил этот мир, к сожалению, я. Не устаю повторять, что в жизни каждый в ответе за свои действия, и ни какие обстоятельства, люди, ситуации не оправдывают тебя и твои неблаговидные поступки.