Главной достоинством деревни Озерки был вовсе не пруд, заросший кувшинками, и не старая липовая аллея.
Нет.
Её сердцем, её душой был колодец на главной, единственной мощёной булыжником улице.
Для нас, ребятишек, лето начиналось не с календарной даты, а с первого глотка ледяной, до мурашек, воды из его глубины.
После долгой зимы деревянный сруб, пахнущий влажным деревом и мхом, казался родным существом, наконец-то пробудившимся ото сна.
Бадья, отполированная руками многих поколений, с глухим стуком уходила в темноту, и слышно было, как цепь с ленцой разматывается, всё глубже и глубже.
Потом — всплеск, и её тянули обратно, тяжелую, полную. Вода, переливаясь через край, капала вниз, и эта капель была самой нетерпеливой музыкой ожидания.
Первый глоток был всегда обжигающе-холодным.
Он перехватывал дыхание, заставлял зажмуриться, а потом по всему телу разливалась свежесть, пахнущая чем-то чистым и глубоким, подземным.
Это был не просто напиток.
Это было таинство.
Казалось, пьешь саму летнюю прохладу, саму свежесть грозы, укропный запах с огорода и сладость только что сорванного огурца.
К колодцу тянулась вся деревня.
С утра — тетя Маня с ведрами на коромысле.
Её походка была особенной, плавной, будто она танцует невидимый танец.
Днем — дед Ефим, он всегда сначала умывался, брызгал водой на затылок и фыркал, как конь, а потом уже пил, не спеша, смакуя.
А вечером… Вечера у колодца были отдельной жизнью.
Собиралась молодежь. Студенты на каникулах, вроде меня, и местные парни с девчатами.
Приносили гитару. Звучали тихие песни под перебор струн, смех, который не смолкал, а лишь затихал, уносясь в темнеющее небо вместе с дымком папирос.
Сидели на бревнышках, свесив ноги, и говорили обо всем на свете. А в перерывах — снова к черпаку.
Вода ночью казалась еще вкуснее, еще таинственнее. В темной глубине колодца отражались звезды, и, зачерпывая воду, ты, казалось, зачерпывал целое созвездие и выпивал его.
И была там одна девушка, Катя, с косичками и смеющимися глазами. Мы всегда как бы невзначай оказывались у колодца в одно время.
Она пила воду, прикрыв глаза, а я смотрел, как капелька скатывается по её подбородку, и мне казалось, что это самая поэтичная картина на свете.
Однажды я подал ей ковшик, и наши пальцы ненадолго встретились. Рука у неё была холодная от воды, а щеки — теплые, розовые от солнца.
Мы ничего не сказали в тот момент, но это молчание у колодца было красноречивее любых слов.
Потом жизнь разбросала. Города, дела, суета. Я пил воду из самых разных источников: фильтрованную, бутилированную, минеральную из стеклянных бутылок.
Но всё было не то. Не хватало того самого вкуса — вкуса лета, вкуса детства, вкуса первой любви.
Прошли годы.
Я снова приехал в Озерки. Деревня изменилась, появились новые дома, асфальт.
Но колодец на месте. Тот же сруб, та же бадья, та же цепь.
Я медленно накрутил ручку, сердце билось часто-часто.
Зачерпнул.
Выпил.
И вот оно. То самое. Резкий, ледяной удар по памяти.
Тот самый вкус, который не спутать ни с чем.
И в глазах потемнело от нахлынувших воспоминаний: смех ребятни, песни под гитару, плавная походка тети Мани и глаза той самой девушки с косичками.
Оказалось, что колодец был не просто достопримечательностью.
Он был хранителем.
Хранителем времени, чувств, чистоты.
И он дождался. Чтобы напомнить мне, что самое вкусное и настоящее — оно всегда здесь, в глубине, нужно только опустить ведро поглубже в колодец своей памяти.
И зачерпнуть.
Это щемящее чувство — оно ведь и есть та самая ностальгия.
Смесь светлой грусти по ушедшему времени и огромной благодарности за то, что оно было.
За тот вкус, за тот колодец, за тех людей.
Иногда кажется, что самые важные вещи в жизни — не громкие события, а вот такие тихие, простые моменты. И здорово, что они живут в нашей памяти, стоит только сделать глоток холодной воды.