Суббота началась с обмана. С того самого, отлаженного и привычного обмана, когда тело, повинуясь резкому металлическому крику будильника, уже движется по проторенной колее: подъем, умывание, дорога, — а сознание еще дремлет где-то на дне, наивно надеясь, что это всего лишь дурной сон. Но тяжесть в мышцах и какая-то свинцовая усталость в костях были совершенно реальны. Неделя, длинная и выматывающая, подходила к концу, оставляя на душе осадок, похожий на машинную окалину. Впереди — еще один отрезок времени, который предстояло убить среди стальных исполинов, под аккомпанемент шипящей сварки и въедливого, знакомого до тошноты запаха солярки и машинного масла.
Раздевалка встретила нас своим обычным хаосом и утренней риторикой. Виктор, наш техник-диагност от Бога, но пессимист по призванию, уже бурчал что-то про мировой заговор производителей чая, закончившийся и в его квартире. Сергей инженер с золотыми руками и аппетитом циркового силача, с вызывающей невозмутимостью уничтожал пирожок с капустой распространяя вокруг себя ареал сытного, почти домашнего запаха — его маленькая месть бездушному миру промышленности. Я молча вертел в пальцах ключ от своего шкафчика, этот холодный кусок металла, символ моего добровольного заточения, пытаясь внутренне настроить себя на предстоящий день. Настроиться не удавалось.
Цех жил своей обычной жизнью — громкой, монотонной и величественной. Где-то трещала электросварка, выписывая синие молнии, оглушительно грохали тяжелые прессы, и мерцающий свет люминесцентных ламп отбрасывал на стены неуклюжие, прыгающие тени. Казалось, сама суббота дышала здесь глубоко и ровно, обещая вялое, спокойное течение времени. Иллюзия рассеялась в тот момент, когда к нам приблизился мастер. Он шел с тем особенным выражением лица, которое у нас метко окрестили «лицом коммунистического завтра» — то есть выражением безрадостной и неотвратимой необходимости.
«Мужчины, — произнес он, минуя все формы приветствия, — на четвертом участке приказал долго жить синхронный электродвигатель. У них полный простой. Наверху, — он многозначительно ткнул пальцем в закопченный потолок, — уже бьются в истерике. Надо ехать, вскрывать, смотреть».
Так закончилась тихая суббота. Началась другая.
Мы двинулись к месту катастрофы, словно группа ликвидаторов на месте техногенной аварии. Стажер, паренек с горящими глазами, суетился вокруг нас, таская инструмент и подсовывая то, что не просили, с упорством, достойным лучшего применения. Вскрытие показало: картина удручающая. Подшипник разнесло в труху, а вал заклинен намертво. Это была не просто поломка. Это был акт тихого, металлического самоуубийства, совершенный механизмом от безысходности.
Сергей, осмотрев «тело», лишь цокнул языком.
— Ну что, коллеги, — произнес он с горькой иронией, — констатируем: у кого-то руки — золотые, а у кого-то — просто кривые. Приступаем к реанимации.
Началось то, что на нашем профессиональном жаргоне называется «танцы с бубном». Болты, прикипевшие за годы службы, не поддавались никаким уговорам. Они ворчали, скрипели и ломали ключи, словно насмехаясь над нашими попытками. По рукам стекала маслянистая жижа, инструмент выскальзывал из пальцев. Виктор, попавший молотком по собственному пальцу вместо упрямой гайки, разразился такой виртуозной многоэтажной тирадой, что даже наш обычно невозмутимый мастер не выдержал и фыркнул.
И в этот самый момент, в разгар борьбы с бездушной материей, случилось необъяснимое. Мы вдруг посмотрели друг на друга — измазанные, злые, уставшие — и захохотали. Абсурдность ситуации была кристальна: три человека, наделенные разумом, обладающие знаниями, потомки Галилея и Циолковского, сидят на корточках и всеми силами своего intellect-а пытаются уговорить сдвинуться с места кусок обезображенного металла. Мы смеялись, потому что иного выхода не было. Смех был нашим оружием против абсурда бытия.
Победа далась нам часа через два. Тот самый, решающий поворот ключа, после которого мёртвая до сих пор махина наконец-то сдалась. Я почувствовал не физическое облегчение — нет, скорее, моральное. С плеч свалилась некая гиря, груз коллективной ответственности. Усталость была зверская, ломота во всем теле, но где-то глубоко внутри тлел странный, теплый уголек. Не гордость за себя — гордость за нас. За то, что, будучи винтиками в этой огромной, безличной системе, мы смогли стать в этот момент просто людьми, которые помогают другим людям.
Когда электродвигатель, наконец, ожил и издал свой ровный, мощный гул, мы замерли, прислушиваясь. Для постороннего уха — просто промышленный шум. Для нас — симфония. Симфония победы, пусть и над ничтожной частностью в бесконечном хаосе вселенских проблем.
Смена потекла дальше, но её внутренний смысл изменился. Мы ловили взгляды других работников, видели в их глазах молчаливое одобрение, кивали в ответ. Система дала сбой, и мы, частицы этой системы, её же и починили. В этом был простой и вечный круговорот.
Выйдя вечером из цеха, я на мгновение остановился и оглянулся на гигантские, уходящие в темноту корпуса. Они тихо гудели, поглощая суету людского муравейника. Суббота выдалась тяжелой. Но именно такие дни, дни преодоления — себя, обстоятельств, закостеневшего металла — и являются теми самыми кирпичиками, из которых, вопреки всему, иногда складывается что-то ценное. Что-то очень близкое к тому, что в старые, наивные времена называли братством.