Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Глава 5
Глава 6
Глава 7
Зал был пуст после занятия. Пуст не потому, что все ушли, а потому, что кого-то не хватало. Я стоял у зеркала и смотрел себе в глаза. Вроде бы ничего, кроме усталости, не видно, но внутри меня, под этой маской спокойствия, бушевало то, что я давно забыл, — ожидание, чистое и мучительное, как жажда путника, заблудившегося в пустыне. Я ждал ее. Ждал, что она войдет, как все время входила, слегка запыхавшись, слегка неуверенно, даже робко, улыбнется мне, поймав мой взгляд, а потом отдастся танцу, забывая и о своей неуверенности, и о стеснении, и о робости.
Но она не пришла. Может, занята? Может, устала от танго? Или, может быть, от меня? Может, я все испортил тем сухим «до свидания», тем молчанием, тем, как я позволил Агате сломать то, что едва пустило ростки?
Я не знал, но собирался узнать.
Уже достал телефон. Уже нашел ее номер…
Но в этот миг дверь открылась.
И вошла она.
Нет, не Марина.
Агата.
На этот раз на ней было темно-бордовое платье, в котором она смотрелась вульгарно. Странно. Марине так шел этот цвет, а Агату он делал похожей на попугая.
— Ты зачем пришла? — спросил я, и голос мой прозвучал грубее, чем я хотел, но я уже не мог притворяться, что безразличен, — она меня раздражала до отвращения.
— Попрощаться, — сказала Агата, прикрывая за собой дверь. — Уезжаю из России. Навсегда.
— Поедешь покорять Голливуд? — с ехидной усмешкой спросил я.
Агата повела плечом и улыбнулась.
— Потанцуй со мной. Прощальный танец.
— Разве ты умеешь танцевать танго?
— Я бы могла попробовать. Ты ведь хороший учитель.
— Я не собираюсь тебя учить.
— Тогда просто потанцуй со мной в последний раз.
Я смотрел на нее и думал: ведь ничего не случится, если мы просто потанцуем? Но все мое нутро отторгало одну только мысль о том, что я прикоснусь к этой женщине. Она вызывала во мне чувство брезгливости.
— Нет, — сказал я.
— Почему? — спросила Агата. — Боишься меня или, может быть, самого себя?
В ее голосе звучал вызов.
— Вот уж нет, — глухо отозвался я.
— Просто один танец, — сказала она. — Как в старые времена.
— Нет, — повторил я. — Никаких старых времен. Их больше нет.
Но она не слушала. Агата достала телефон и включила музыку, старую мелодию, которую я когда-то любил. На нас полились звуки «Ninna Nanna Marinare», томные и печальные, словно предназначенные для прощания.
Агата подошла ко мне. Положила руку мне на плечо. И я неосознанно повел ее в танце. Знал, что все это какая-то заготовка, но внутри себя надеялся: раз она включила эту песню, значит, и правда пришла попрощаться.
Сначала танец был просто танцем. Я вел Агату так, как вел бы любую женщину, но постепенно она начала прижиматься, все теснее и теснее, не как партнерша, а как женщина, которая хочет быть желанной.
Ее голова легла мне на плечо. Рука скользнула ниже по спине. Я напрягся.
Она ластилась, как кошка, как будто пыталась разбудить во мне не танцора, а мужчину, который когда-то любил ее, который страдал из-за нее, который ради нее ушел в небытие.
— Помнишь? — прошептала она. — Как мы танцевали под нее в Париже? Как ты говорил, что я — твоя муза?
Я молчал.
— Ты снова можешь быть великим, — продолжала она. — Я могла бы помочь. Ты еще мог бы осуществить свои мечты…
Агата прильнула еще ближе и, подняв на меня глаза, прошептала:
— Наши мечты.
И в этот миг она поцеловала меня. Не в губы, а в шею, там, где бился пульс, где когда-то любила целовать меня, зная, как это меня волновало.
Я отстранился. Резко оттолкнул ее от себя.
На ее лице отразилось удивление. Удивление женщины, которая все просчитала, которая была уверена, что получит то, зачем пришла, но вдруг попала впросак.
— Не смей, — сказал я, и голос мой был тих, но тверд. — Не смей касаться меня. Не смей говорить о величии. Не смей говорить о любви. Как ты еще не поняла? Тебя для меня уже давно нет.
— А она есть? — прошипела Агата.
Я сразу понял, что она говорила о Марине. Так вот в чем дело. Агата, видимо, еще в тот первый визит поняла, что меня с Мариной связывает нечто большее, чем просто вдруг вспыхнувшие чувства. Поняла, как бы я не старался этого скрыть. Поняла и решила насолить.
— А она — есть, — выдохнул я и развернулся, чтобы уйти.
— В этом я очень и очень сомневаюсь, — прилетел мне в спину полный злобы голос Агаты.
Не оборачиваясь, я вышел, оказавшись на улице. Набрал номер Марины — мне хотелось немедленно, вот прямо сейчас, услышать ее голос, — но телефон ее был отключен.
Глава 8
Я просидела дома весь вечер, с чашкой остывшего чая, в которую вцепилась, как в спасательный круг, с книгой, которую не читала, с мыслями, которые кружились, как листья на бешеном ветру.
Слова этой женщины, этой Агаты Великовской, словно яд, проникли в самое сердце и расплескались по душе. Я все прокручивала их в голове и думала: да-да, она сказала правду, все именно так и никак иначе. Разве мог такой мужчина, как Николай, вот так вдруг влюбиться в такую, как я. Милая незаметная Марина не шла ни в какое сравнение с яркой, мгновенно привлекающей к себе внимание всех окружающих Агатой Великовской. Именно таких женщин любят, боготворят, сходят по ним с ума.
Он любит ту версию себя, которую вы ему подарили — будто бы он снова может быть счастлив. Только потом, через неделю или две, он пробуждается от этой влюбленности и снова бежит ко мне…
Через неделю или две он пробуждается от этой влюбленности и снова бежит к ней, к Агате. Пробуждается и бежит… Через неделю или две… Через неделю или две…
Эта мысль засела во мне и крутилась как заезженная пленка. Только на следующий день она сменилась другой: мы с Николаем ведь общаемся гораздо дольше. Уже лето на исходе, а наши встречи и прогулки, кофе по вечерам, разговоры обо всем на свете — всему этому срок не неделя или две. Уже прошло почти три месяца… Да, мы лишь единожды перешли ту грань, которая отделяла наше платоническое чувство от чувствительности, но…
Чем больше я думала о словах Агаты и о наших с Николаем отношениях, тем больше во мне было сомнений.
На третий день, под вечер, когда было уже довольно поздно, я решилась пойти в студию. Сама не знаю, что бы я ему сказала, что хотела услышать от него. Соврать, что пришла на урок? Но по вторникам я никогда не посещала занятий. Да и к этому часу все уроки наверняка закончились.
Тем не менее я шла. Проигнорировала троллейбус и маршрутку, и шла пешком, размышляя над ситуацией, в которой оказалась. Сорокавосьмилетняя влюбленная женщина, которая, как девчонка, боится потерять едва забрезжившее счастья. Нонсенс? Как оказалось, нет.
Я размышляла об Агате. Ее красивой холодности. Ее уверенности. Ее…
Почему она так спокойно говорила о слабости Николая, о его падениях, о его неудачах? Почему не плакала? Почему не дрожала? Почему, в конце концов, выглядела так, будто бы не предупреждает меня, а наслаждается? Если то, что она говорила о себе и Николае, правда, разве не должна она испытывать ревность, раздражение, злость по отношению ко мне?
И тогда в голове мелькнула мысль: а что, если она солгала? Что, если это не правда, а месть?
К студии я подошла в полной уверенности, что Агата зачем-то все это придумала, что Николай вовсе не играл со мной и не собирался меня бросать.
Через стеклянную дверь, я увидела, что в студии горит свет. Войдя внутрь, я услышала тихую музыку, доносящуюся из зала. Это было не танго, а какая-то медленная, заунывная мелодия, больше похожая на колыбельную.
Я замерла прежде, чем сделать последний шаг. Сердце застучало так, что оглушило меня.
Я подошла к двери. Она была приоткрыта, лишь на ладонь, но этого хватило, чтобы заглянуть и увидеть…
Увидеть их.
Они танцевали.
Не как учитель и ученица. Не как бывшие супруги. А как пара, которая давно и хорошо друг друга знает. Знает, как дышит другой, как он двигается, как бьется его пульс.
Агата в черном платье, с волосами, откинутыми назад.
Николай был в рубашке с закатанными рукавами. Лица его я почти не видела, но могла представить по тому, как его рука лежала на ее талии, какими глазами он смотрит на нее. Такими же, какими смотрел на меня.
Сердце глухо ухнуло и, кажется, остановилось…
Я увидела, как Агата прижалась к груди Николая, а потом они потянулись друг к другу… Смотреть дальше я не стала — знала, что за этим последует поцелуй.
Тихо ступая, я попятилась, потом развернулась и почти бегом выскочила из студии. В тот миг во мне словно что-то сломалось. Наверное, так рвется последняя надежда, а может, именно так ставится последняя точка…
Слишком много интимности было в их танце, слишком много понимания и родства. Сомнений больше не было: я лишь проходящий корабль в его гавани, а она… К ней он возвращался всегда.
На улице снова хлестал дождь. Ветра не было, и потоки воды тихо падали с неба на землю, тепло и медленно. Как слезы, которых я отчего-то не могла пролить.
И тогда, шагая по мокрому асфальту, с волосами, слипшимися от дождя, в промокшей насквозь блузке, которую я купила специально для танцев, я услышала, как внутри меня эхом звучат те самые слова, что так часто внушал мне бывший муж:
— Ты никому не нужна. Ты неинтересная. Ты некрасивая. Ты обыденная.
Ему вторили голоса подруг:
— Танцы? В твоем возрасте? — смеялась Лариса, поднимая брови. — Ты что, Марин, хочешь замуж за танцора? Да кто тебя возьмет? В нашем возрасте уже не женятся.
— Ты уже стара для танго, — шептал внутренний голос, который я так долго пыталась заглушить. — Ты стара для любви. Ты стара для близости. Ты стара для надежды.
И вот теперь, когда я уверовала, что это не так, что все они ошибались, когда я почувствовала, как тело снова стало моим, когда я впервые за двадцать лет почувствовала, что могу быть желанной, — теперь все рухнуло.
И Николай тут вовсе ни при чем. Он всего лишь мужчина. Во всем виновата я сама. Не нужно было быть такой наивной. Не нужно было надеяться. Не нужно было…
— Господи, какая же ты глупая, — покачала я головой.
Поверила в чудо. Поверила в то, что любовь может прийти не в юности, не в расцвете, а тогда, когда большинство женщин уже начинают думать о вечном, когда кожа уже не такая гладкая, когда волосы седеют, когда сердце бьется не потому, что чего-то желает, а потому что привыкло биться.
Может, доверчивость — это не доброта души, а ее слабость?
Может, желание верить — это не надежда, а глупость?
Может, влюбиться в сорок восемь, почти в пятьдесят, — это не смелость, а жалость к себе?
С каждым шагом я чувствовала, как что-то внутри сжимается, как будто бы я возвращаюсь в старую квартиру, к тому дню, когда Алексей, муж, пришел домой и сказал:
— Марин, давай разведемся? Я встретил другую женщину, молодую и красивую. Я с ней снова живу, снова дышу, снова мечтаю».
— А как же я? — спросила тогда я, обхватив себя руками.
— А что ты? Ты — прошлое, которое стало мне безразлично. Ты уже слишком стара, чтобы мужчина рядом с тобой чувствовал себя мужчиной…
Наверное, Лёша был тогда прав. Он всегда прав…
В сумочке завибрировал телефон. Я достала его и бросила взгляд на экран. Звонил Николай. Зачем он звонит? Хочет уйти красиво или хочет посмеяться над немолодой глупой женщиной?
Я сбросила звонок, а потом отключила телефон.
Я не хотела ни последнего прости, ни упреков, ни слез. Не хотела больше слышать, не хотела ни во что верить и уж тем более не хотела надеяться.
Не хотела видеть, как танцуют те, кто создан друг для друга, а я всего лишь тень, мелькнувшая на краю их счастья.
_____
Продолжение ЗДЕСЬ