За окном – первый настоящий снег. Не хлопья, а плотная, тяжелая пелена, запечатывающая тайгу на долгие месяцы.
В избе пахнет дымком, сушеными травами да воском лампадки. Агафья Карповна не у печи.
Она сидит у маленького столика у окна. Перед ней – необычное для этой древней избы богатство: лист бумаги.
Белый, гладкий, чужой. Привезенный последним вертолетом "Авиалесоохраны". Рядом – карандаш. Не уголь, не заостренная палочка, а настоящий, желтый карандаш с надписью "Томск".
Письмо - не просто текст.
Это путешествие души через пропасть.
Агафья Карповна пишет редко. Только, когда надо.
Сегодня – надо. Сестре Ксении, оставшейся "в миру", в старообрядческом поселке.
Сестре, которую она не видела десятилетиями, но которая шлет муку, соль (страшную, но необходимую для скотины), иголки, нитки – крупицы жизни из иного мира.
Ее рука, привыкшая к топору, корзине, прялке, неловко сжимает карандаш.
Пальцы, изогнутые годами труда, словно не помнят легкости письма. Движения медленные, напряженные.
Каждая буква – не росчерк, а высекание.
Она пишет не на русском, а на старом церковнославянском – языке молитв и отцовских книг, единственной грамоте, которой ее научил Карп Осипович.
Слова ложатся на бумагу коряво, но твердо, как бревна в срубе.
«Сестра Ксения... Мир ти даруй Господь...»
Нет жалоб.
Нет лишних чувств.
Сухая кость бытия: «Муки присланной достало... Козы зиму пережили... Соль для них благодарствую... Здравствую, слава Богу...»
Скупые строчки о тайге, о зиме, о здоровье. Но между строк – бездна: одиночество, упорство, немой крик о связи.
Она часто отрывается. Смотрит в заиндевевшее окно, где метель начинает заметать следы – ее следы, следы зверей, следы самого времени.
Пишет ли она Ксении?
Или отцу?
Миру, который отверг?
Богу?
Карандаш замирает в воздухе.
В глазах – тайга.
Глубокая, белая, безмолвная.