Все части здесь
Монеты холодили ладони. Настя представила, как в теплом летнем воздухе пахнет свежеиспеченный хлеб, как во дворе мычит купленная корова, как парное молоко теплым потоком льется в ведро. Это было так реально, что она даже закрыла глаза, чтобы удержать картинку.
Рот наполнился слюной: она представила, как откусывает добрый кусок от свежего ломтя и запивает жирным молоком — вкус у него нежный, сливочный, как у того, что их корова Зорька давала. Как они там? Ищут наверное? Мамка плачет… сестры… батя сидит на лавке во дворе, курит и вдаль смотрит. Он всегда так делал, когда думу думал.
Глава 6
День начинался сухо, прозрачно, с пугающей тишины — будто и сам лес затаился, чуял беглецов, принял их под свои лапы, но не обещал ничего.
Запах стоял сыроватый, терпкий — ночная роса не успела уйти в землю. Где-то далеко треснул сучок, и Настя, обернувшись, ощутила, как густая стена елей будто придвинулась ближе.
Еды было еще на раз-два, не более. Дед хмурился, смотрел на Настю — та, словно чувствовала его взгляд, не жаловалась. Только платочек поправила на голове да пошла в хату свою — прибирать, порядок наводить.
Хоть и голодна почти, а все в ней было ладное, неспешное, будто в о доме уже своем, а не в чужой глуши.
Девчушка невольно прислушивалась — не к лесу даже, а к своему дыханию. Хотелось, чтобы оно было ровным, спокойным, чтобы дед не заметил тревоги. И все же, где-то в глубине, эта тишина пугала ее куда сильнее, чем пустая кладовая.
Дед прошелся по двору, отломал от плетня торчащую не в ряд сухую жердь — может, для очага пригодится. Потом задумался, поскреб бороду.
— Ладно. Я у лес, Настена. Пошукаю грибов да орехов. Мабуть, ягоды. Ежеля зверька какова увижу — потщитюси подлезть. Камень у мене меткий… завсегда был. Авось повезеть.
Перекрестился, Настенька вслед за ним:
— Хочь ба так, дедусь.
Боязно, конечно, ей одной оставаться было, но знала: без еды не выжить. И все эти хоромы с лавками, столами, сундуками да топорами никому не нужны без харчей.
Пока дед ушел в лес, Настя снова принялась за избу, в которой решили поселиться, в которой ночь ночевали да сны тяжелые видели.
Значит — надо чистить, прибирать, дом пробуждать. Дед велел, да и сама знала.
Сначала отворила ставни — заскрипели, осыпались трухой, но поддались. Свет вошел в избу, как будто вздохнул. Пыль в воздухе, мутные лучи — как в церкви после годов запустения.
Потом взялась за веник — старый, лохматый, нашелся за печью, но еще крепкий. Мела, выносила на двор паутину, труху, высохшие листья, что ветер заносил. Каждое движение — как шаг к жизни, к чистоте.
Около печки под лавкой стоял сундук. Она давно его заметила, но не решилась открыть. Старый, кованый, весь в ржавых скобах. Нагнулась, поскребла щеколдочку — не заперт. Открыла и замерла.
На дне — узел из холста, туго завязанный, пожелтевший от времени. Ткань уже ломкая, но внутри — монеты. Медные, серебряные. И еще в уголке — мужской кошель с пряжкой, там — золотая цепочка и маленькая иконка в футляре.
Настя вытащила, села на пол. Глядела на все это добро, не веря своим глазам. Она никогда не видела такого богатства. Слезы подступили. А в другой избе тоже был сундук. Может, и в нем что найдется?
— Господи… Да это ж… чаво? И на корову можна… на козу… да хочь на семена. Лишь ба добраться до людей.
Монеты холодили ладони. Настя представила, как в теплом летнем воздухе пахнет свежеиспеченный хлеб, как во дворе мычит купленная корова, как парное молоко теплым потоком льется в ведро. Это было так реально, что она даже закрыла глаза, чтобы удержать картинку.
Рот наполнился слюной: она представила, как откусывает добрый кусок от свежего ломтя и запивает жирным молоком — вкус у него нежный, сливочный, как у того, что их корова Зорька давала. Как они там? Ищут наверное? Мамка плачет… сестры… батя сидит на лавке во дворе, курит и вдаль смотрит. Он всегда так делал, когда думу думал.
Трясущимися руками завязала узел потуже, положила все обратно.
«Пущай дед вертаетси — покажу яму, сам решить, чаво делать».
И взялась снова за дело. Выскоблила стол добела, нашла деревянные ложки, помыла, переложила в корытце.
А еще — в закутке, за перегородкой — висел платок, нарядный, шелковый, с темными розами, очень пыльный. Настя провела по ткани рукой.
— Жила тут кто-то… а таперича я буду.
Платок замочила в ведре: пусть отмокает древняя грязь. И дальше чистить, скоблить, мыть…
…Дед шел по лесу осторожно, высматривая: где вода, где зверь пробегал, где пень с грибами, а может кусты малины или еще какая ягода попадется.
Земля под ногами мохом стелилась, мягко. Тихо кругом. Птицы поют, но негромко, словно боятся чего-то или кого-то.
Вдруг из кустов выскочил тетерев, взметнулся с глухим хлопком крыльев. Дед даже вздрогнуть не успел, не то что поймать. Заметил под мхом старую кость, выбеленную временем, и подумал, что здесь, в чаще, жизнь и смерть живут рядом, не мешая друг другу. Тихон даже не захотел размышлять: человечья иль звериная. Вспомнил скелет в избе. В какой уж раз досадно подумал: схоронить бы надо.
На пригорке дед остановился — отдышался. Внизу, в ложбинке разглядел следы. Явно не вчерашние, но свежие еще. То ли заяц, то ли лисица.
«Живность ходить, значица живем», — подумал удовлетворенно.
Срезал с ольхи гибкий прут, да еще три штуки подобрал.
— Силки надобно ставить… Мало ли. Пусть стоять, а вдруг…
И тут как-то ногой промахнулся, оступился.
Мох соскользнул под шагом, земля подалась, и нога хрустнула и вбок съехала.
Боль резанула до крика. Дед сразу рухнул на землю, замер на мгновение, стиснув зубы. Посидел чуть, потом легонько прощупал: нет, не переломал, но подвернул крепко.
До поляны шел, напрягаясь, хромая, подволакивая ногу, словно через реку с грузом. Боль пульсировала, поднимаясь все выше. Палки крепкой под себя не нашел подходящей. Все какое-то трухлявое попадалось. Часто присаживался, отдыхал.
Все, что замечал съестного, собирал в туесок: грибы, ягоды, траву съедобную.
К вечеру только добрался, весь в поту.
Настя, увидев, кинулась к нему с испугом:
— Дедусь! Да чаво ты?..
— Ничаво, унуча… ерундовина… подвернул. Травы нужной не встретил. Вот чаво жальче.
Он присел у порога, тяжело дыша:
— Слушай, Настена, водички дай, в туеске грибочки, травки, ягоды. Хочь похлебку свари, с сухарями поедим.
Настя обрадовалась:
— Правда?
— Знашь чаво… у лесу, у ручья, должна расти така травка, с острыми листьями. Ты видала яе. Синяки лечить. Листья темные такия. Травка-синявка.
— Помню, дедуся…
— Пойдешь завтре… А пока… найди, девка, тряпицу чистую. Да воды нагрей, будем боль сгонять.
Настя мигом в избу — печь топить, воду греть на компресс да на похлебку. А душа дрожит, остались вдвоем с бедой, а тут вторая да третья подоспели: еды нет, и дед теперь с ногой.
Сварила Настена похлебку и деду компресс, как он велел, сделала.
— Вижу, унуча, много дел-то успела. Молодец. Завтре давай за травой. Ах ты ж язве тебе, надоть жа было мене так ногу-то… да чаво жа жрать станем?
— Дедусь, ну ничаво, ничаво. Чичас настряпаю, а завтре и травки принесу, и грибочков снова. Коль ты нашел, мабуть, и мне повезеть. Дед, слышь-ко, а я тут давеча у сундуке добро нашла, дед! Тама и на корову, и на муку, и на козочку хватить. А мабуть, ишо на чаво.
Дед встрепенулся:
— Эх ты жа язве тебе. Это как жа ладно! Да токма ба до людей-то добратьси! Потому как усе у их: и корова, и мука. Ничаво, ничаво. Доберуси… ногу токма надо вылечить мене таперича. Как жа енто не кстати-то. От же дурень старай!
Татьяна Алимова