Телефон завибрировал как раз в тот момент, когда Люба проверяла огонь под сковородой. На экране высветилось имя свекрови — «Татьяна Аркадьевна». Она вздохнула, провела пальцем и поднесла трубку к уху.
— Людочка, ты ужин готовишь? — голос свекрови звучал как всегда — сладко тянущий, но с ледяной нотой. — Надеюсь, не снова свою капусту варишь? Мужики от такой еды не наедаются, а бегут к тем, кто котлеты им жарит.
— Я... капуста, да с мясом и картошкой... — Люба запуталась, хотела как-то ответить, но почувствовала, как запах пошёл — содержимое насковороде стало подгорать. Она попыталась выключить конфорку, но телефон всё ещё был у уха.
— Ох, Люда, Люда... Ты бы хоть внешность свою в порядок привела. А то у меня сын приличный, видный мужчина, а с кем живёт — стыдно сказать. Вот вчера подружка моя, Валентина Сергеевна, тебя видела. Сказала, ты шла с рынка, в какой-то поношенной куртке, с двумя огромными пакетами, вся согнутая, волосы — как веник. Говорит, смотреть было грустно. Стыдно, что жена моего сына в таком виде ходит на людях. Встретят его где с тобой — и подумают, что он себя не уважает.
Люба побелела. Что-то внутри сжалось. Рука сама выключила газ. В нос ударил запах гари. Её щеки вспыхнули от обиды, но голос остался спокойным:
— Спасибо, я поняла. И медленно положила трубку.
Она стискивает губы, стараясь не сорваться. Сердце бьётся быстрее, как будто от напряжения в комнате стало душно. Она чувствует себя маленькой и жалкой. Как будто всё, что она делала, не имело значения.
На кухне тянет запах тушёной капустой и подгоревшего масла — сковорода осталась без присмотра, и ужин слегка пригорел. Всё вокруг дышит тяжёлой, накопившейся за годы усталостью. Люба в растянутом сером свитере, с торчащими у висков прядями, снимает кастрюлю с плиты и выключает газ. Её движения медленные, будто в них больше нет сил.
Она ставит кастрюлю на подставку и вытирает руки о старенькое вафельное полотенце. В углу стоит таз с недостиранным бельём, которое она вчера замочила, вот с окна сбежал конденсат. В комнате сыро и зябко. Пахнет не только едой — пахнет затхлой обыденностью, в которой растворилась вся её жизнь.
На часах почти девять. Сердце замирает от каждого щелчка секундной стрелки. Муж должен вернуться с минуты на минуту. Люба глядит на дверь, потом — в окно. За стеклом — темнота. Мелкий дождь барабанит по стеклу, как будто кто-то нарочно хочет заглушить её мысли. Свет от уличного фонаря рисует блеклые тени на стене, и от этого комната кажется ещё тише и мрачнее.
Она присаживается на табуретку, поправляет волосы, чтобы не лезли в глаза. Сидит молча, прислушивается к звукам на лестничной площадке. Внутри будто пусто, как в этой кухне. Только предчувствие — напряжённое и липкое — заполняет всё пространство.
Она знает: с минуты на минуту хлопнет дверь. И зайдёт её муж.
— Ты что, опять эти кабачки приготовила, на продуктах экономишь? — грубый голос мужа гремит в коридоре. — Хватит кормить меня этим нищенским меню!
— Это не кабачки. Это капуста, — тихо отвечает Люба из кухни, не поворачивая головы.
— Какая, к чёрту, разница? Воняет как в общаге! Ты вообще с хорошим вкусом знакома? Или тебя так в детдоме кормили?
Её пальцы сжимают ручку кастрюли, горячо. Но лучше уж чувствовать эту острую боль в ладони — от раскалённой ручки кастрюли, чем продолжать вбирать в себя обидные слова мужа. Физическая боль хоть отвлекает, а от этих слов — не укрыться. Они въедаются внутрь, как дым в стены, и с каждым разом остаётся всё меньше воздуха для дыхания. Где-то в груди разрастается ком — не от обиды, а от чувства беспомощности. Как будто в этой кухне она растворяется. Становится стеной, половиком об который её муж вытирает свои ноги.
Входная дверь хлопает так, будто он пнул её ногой. Люба вздрагивает.
— Ты дома сидишь — что, сложно ужин нормальный приготовить?! — голос мужа сразу режет воздух, как нож по стеклу.
Он заходит в кухню, смотрит на стол, морщится и демонстративно нюхает воздух.
— Опять это? Ты как с военной кухни — одно и то же варишь! И выглядишь, прости господи, как повариха с тракторного завода. Люди женятся, чтоб красоту рядом видеть, а не вот это.
Люба опускает глаза. Её взгляд падает на пол, как будто там можно спрятаться от слов, которые режут сильнее ножа. Он сегодня особенно злой. Даже по голосу, по тону, по этим коротким, ядовитым фразам — это явно чувствуется.
Наверное, не продлили контракт. Или начальник опять устроил разнос. А может, снова проиграл в карты — в последнее время к ним зачастили странные звонки. Или просто с похмелья. Последние месяцы он всё чаще приходит с мутными глазами, пахнущий спиртным, раздражённый, как будто весь мир виноват в его несчастьях.
Она уже почти научилась угадывать заранее его настроение — по шагам в коридоре, по тому, как хлопнет дверь, как он ставит обувь. В такие дни лучше молчать. Лучше исчезнуть. Лучше бы вообще не быть.
А он будто ищет, к кому придраться. На ком выместить всю накопившуюся злость и обиду.
— У всех моих коллег жёны как с картинки! Света, Колькина жена — ты видел её? — фигура как у фотомодели. Всегда ухоженная, причёска, макияж, всё на месте. И работает, и дом держит, и с детьми справляется. А Ирина? У той вечно маникюр свежий, платья сидят, на ней шикарно. Маша — так та вообще как будто с обложки журнала: на неё все мужчины смотрят, как заворожённые. Все женщины как с глянцевого журнала! А ты? Мне стыдно тебя людям показывать! — он говорит это, глядя ей в глаза. Не орёт. Хуже — говорит спокойно, холодно. Словно диагноз ставит.
Люба чувствует, как щеки горят. Горло сжимается. Сердце грохочет в груди. И тут появляется свекровь — Татьяна Аркадьевна. Как всегда, в самый неудачный момент. Она не живёт с ними, но у неё с давних пор остался ключ — "на всякий случай", как она говорит. Пользуется она этим случаем слишком часто, и всегда — в самый неподходящий момент.
Дверь даже не скрипит — открывается тихо, буднично. И вот она уже в прихожей, снимает плащ, как хозяйка, и проходит на кухню. В глазах холод, во взгляде — одобрение адресованное только сыну. Садится за стол, будто её ждали. Всё внимание — на Любу, и слова её, как всегда, она поддакивает сыну и добивает невестку.
Игорь резко стукнул ложкой по краю тарелки, отчего капуста с соком чуть выплеснулась через край. Он отодвинул тарелку в сторону, как что-то неприятное.
— Никакого аппетита у меня нет. Эту бурду я есть вообще не намерен. Сейчас доставку себе закажу.
Он поднялся, будто собираясь уйти из кухни, но обернулся, снова взглянул на Любу и добавил:
— У нас корпоратив через неделю. Шеф строго приказал всем прийти с жёнами. А мне с кем идти, а? Мне с тобой позорно будет под ручку там появиться. Мне с тобой не то что на корпоратив, мне с тобой в магазин выйти стыдно.
И тут заговорила свекровь — Татьяна Аркадьевна. — Посмотри на неё! Волосы — как попало, одежда — старая, неопрятная, лицо — будто вся жизнь мимо прошла. Он с работы приходит, а дома — как на похоронах. Ни уюта, ни тепла. Я в твоём возрасте мужа с ума сводила, он глаз с меня не сводил. А ты что? Кто на тебя вообще смотреть-то будет, не то что любить?
— Мама, перестаньте пожалуйста, так говорить, — Люба пытается возразить.
— Что "мам"? Посмотри на себя! Видела себя в зеркале вообще? Такая ещё на корпоративы ходить собирается!
Люба встаёт. Медленно, не роняя ни слова. Вытирает руки о фартук и уходит в спальню. Закрывает за собой дверь. Не плачет. Просто сидит в тишине. Смотрит на себя в зеркало трюмо. Пара едва заметных седых прядей, уставшие глаза, кожа будто посеревшая от постоянной усталости, взгляд потухший. Плечи опущены. Волосы лишены прежнего блеска, лицо словно поблекло. Она не узнаёт себя. А ведь когда-то ей часто говорили комплименты — и женщины, и мужчины. В автобусе, на рынке, даже в очереди в аптеке. Её хвалили за глаза, за походку, за её осанку, за то, как она держится. Она всегда умела улыбаться легко и светло. Улыбка — та самая, которую Игорь раньше называл солнечной.
Теперь она сидит перед зеркалом, смотрит в отражение и не может понять, когда всё это исчезло. Когда она сама исчезла.
— Это не я, — шепчет она. — Это совсем не я. Что со мной стало?
— Где она теперь, твоя улыбка? — шепчет она отражению. — Где ты сама теперь, Люба?
Проходит несколько дней. Мужа всё нет дома до поздней ночи. Приходит хмурый, воняет перегаром. Разговор с ним всегда короткий. Если настроение у него более-менее ровное, он молча поест и потащит её в спальню — не спрашивая, не глядя в глаза. Всё происходит быстро, как обязанность. Потом он поворачивается на бок и засыпает. А ближе к ночи просыпается, включает ноутбук и сидит допоздна, щёлкая мышкой — в каких-то играх зависает, в наушниках, с кислым лицом. На работу встаёт вечно злой и ворчит, что устал и невыспался.
В один из таких вечеров, после того как он отказался от ужина и "успокоился" немного в спальне, они лежат рядом в постели. Люба молчит. Она будто лежит рядом с чужим человеком. А он, глядя в потолок, неожиданно начинает говорить:
— Я тебе уже говорил на прошлой неделе, через неделю юбилей компании, большой корпоратив. Там все будут, с женами. Но ты не вздумай туда приходить, ясно? — он даже не смотрит на неё, снимая носки и бросая их к кровати. — Будут все — и начальство, и их жёны. А жёны — одна краше другой. Все на каблуках, в платьях, ухоженные, как картинки. А ты? Ты на этом фоне — как пыль на их лакированных туфлях. Только позориться. Мне с тобой даже за хлебом стыдно выйти, не то что на корпоратив. Не приходи, понялa? Ещё позориться из-за тебя перед коллегами, нафиг надо. Сиди лучше дома.
Он идёт в душ и хлопает дверью так, что на вешалке падает халат. Люба остаётся одна в спальне. Потом медленно поднимается на табуретку, тянется к полке. Там, в глубине за старыми свитерами и постельным бельём лежит — старый конверт. В нём — деньги, сбережения, которые она откладывала. Каждую купюру — украдкой, по чуть-чуть, чтобы никто не заметил. На тот самый «всякий случай», про который она всё время себе твердила. На момент, когда станет совсем невмоготу.
Похоже, он настал. Только это не момент страха. Это — точка поворота.
Она держит конверт в руках, и в груди поднимается что-то горячее. Не обида, не тревога, а почти что азарт. Она больше не хочет прятаться. Она хочет напомнить себе, кто она есть. И, может быть, напомнить об этом и своему мужу. Пусть посмотрит. Пусть увидит. Пусть удивится.
— Ты с ума сошла? — визжит в телефон подруга Рита, когда Люба рассказывает ей план. — Ты серьёзно хочешь туда пойти? Так ему и надо! Да я тебе такое лицо нарисую — все там рты пооткрывают! Муж твой точно обалдеет.
— Только пообещай, что не переборщишь, — улыбается Люба. — Мне не нужно быть другой. Мне нужно просто вспомнить себя, та кто я есть.
Они идут в салон, в прокат платьев. Атмосфера там — лёгкая, будто из другого мира: блестящие ткани, зеркала, свет, музыка, ароматы духов. Люба сначала стесняется, мнётся у стойки, а Рита уже вовсю держит на плече сразу три платья.
Перемеривают всё — от пайеток до атласа, от блестящих нарядов до сдержанных фасонов. Смеются, спорят, крутятся перед зеркалом. Рита подбадривает:
— Надевай это, вот это! Оно точно твоё. Сейчас увидишь.
Останавливаются на струящемся, с открытыми плечами. Ткань мягко облегает фигуру, подчёркивает ключицы, талию, тонкие руки. Люба выходит из примерочной — и в зале наступает пауза.
— Молчи, я же говорила оно, — шепчет Рита.
Оно сидит на Любе, как влитое. Её лицо преображается. В зеркале отражение будто оживает: глаза загораются, щеки розовеют.
Волосы они укладывают мягкими волнами. Макияж делают лёгкий, но выразительный — глаза начинают сиять. Брови подчёркнуты, губы — естественные, но живые.
Люба смотрит в зеркало и едва не шепчет:
— Я помню это лицо. Вот ты где была.
— Ты снова ты, — кивает Рита. — Только сильнее и красивее.
Настал этот вечер. Загородный дом утопает в огнях: вдоль дорожки ярко горят фонари, стеклянный фасад блестит, как витрина ювелирного магазина. Возле входа шумит аккуратный фонтан, с шумом разбивая капли по плитке. Ковровая дорожка — чистая, ярко-бордовая, от неё веет торжественностью. У входа дежурит охрана в строгих костюмах, у каждого на ухе — наушник. Воздух наполнен лёгким ароматом дорогих духов и цветами от декоративных композиций вдоль лестницы.
Из внутреннего зала доносится музыка — играет живой оркестр. Джазовые мелодии плавно перетекают одна в другую. Зал гудит от голосов, звона бокалов и смеха. Повсюду — мужчины в костюмах, женщины в платьях, официанты с подносами, лёгкая суета. Слышен звон ложечек о фарфор, всплески бокалов, приглушённые разговоры.
Всё вокруг будто сошло с кадра красивого фильма. Всё — дорого, элегантно, ослепительно. И именно сюда она идёт. Именно здесь ей и самое место.
Машина останавливается. Люба выходит. Каблуки слегка стучат по плитке. Платье чуть колышется от лёгкого ветра. В зале слышен гул — она заходит внутрь. Свет, хрусталь, золотые огни.
— Здравствуйте, — улыбается охранник. — Ваше имя, пожалуйста?
— Людмила, я гость, вот моё приглашение.
Он кивает с уважением и отходит в сторону, придерживая ей дверь.
Она появляется на пороге, и в зале будто бы становится светлее. На ней платье цвета бордо с открытыми плечами, ткань струится при каждом шаге. Волосы аккуратно уложены, блестят в свете люстр, кожа словно светится изнутри, а глаза — яркие, уверенные — сразу притягивают внимание. Её осанка прямая, движения мягкие, плавные, и в то же время в каждом шаге ощущается сила. Она идёт медленно, от бедра, с лёгкой полуулыбкой, и весь её вид излучает внутреннюю свободу и достоинство.
Официанты, занятые своими делами, оборачиваются. Мужчины перестают слушать собеседников, женщины оценивающе смотрят на неё, кто-то с восхищением, кто-то с завистью. Она замечает, что её наряд выбивается из общего фона. Другие дамы — в сдержанных, элегантных платьях, больше похожих на офисный дресс-код, а она — как будто на приёме у посла или на свадьбе у арабского шейха. Но это только добавляет ей уверенности в себе.
— Ну и отлично, — думает она. — Пусть это будет мой вечер. Мой звёздный час.
В глубине зала уже началась официальная часть. Гостей приветствует мужчина на трибуне — высокий, подтянутый, в дорогом тёмно-синем костюме. Он говорит с уверенностью, благодарит сотрудников, партнёров, называет их своей командой, своей семьёй. И вдруг замолкает на полуслове. Его взгляд застывает, он ловит её глазами — и больше не может оторваться.
Она идёт прямо по залу, не зная точно, куда сесть, но всё равно держится спокойно. Уверенность в ней не притворна — она словно знает, что всё идёт как д+олжно. И в этот момент, когда их взгляды встречаются, весь зал замирает.
— Так... о чём я говорил? — растерянно спрашивает он, чуть улыбаясь. Потом передаёт микрофон коллеге. — Ты продолжай. А я пожалуй пойду. У меня появилось срочное дело.
И, не обращая внимания на гостей, спускается с трибуны и идёт к ней. Прямо, без остановок. Они словно движутся навстречу друг другу, ведомые невидимой нитью. Люди оборачиваются, перешёптываются — «Кто она?», «Ты её знаешь?» — но в этот момент для них существует только одно: они и их взгляд, и это электричество, как будто живое, бьёт в солнечное сплетение и расползается жаром по всему телу, пугая и завораживая одновременно.
Несколько секунд они просто смотрят друг на друга, не отрывая взгляда. Его глаза цепко ловят её, будто стараются рассмотреть в ней что-то большее, чем просто лицо. Она замирает, чувствуя, как внутри всё обостряется. Его взгляд медленно скользит ниже — на губы, на тонкую линию её подбородка, потом снова поднимается вверх. В этот момент он чуть наклоняется вперёд и с лёгкой полуулыбкой говорит:
— Мне срочно нужен специалист… по спасению от внезапных ударов судьбы. Вы меня сразили. Вы свободны сегодня вечером?
Она моргает, чуть отводит взгляд, но тут же возвращается к нему, будто не хочет упустить эту игру:
— Зависит от того, что именно вы называете спасением.
Он улыбается шире, уверенно произносит:
— Ужин, разговор, что угодно и может быть, шанс услышать, как вы смеётесь.
Она чуть склоняет голову, будто оценивает его, и отвечает:
— Тогда вам придётся постараться, чтобы меня развеселить. Но вы с виду уж очень серьёзный, солидный мужчина.
— Простите, мы раньше не встречались? — он подаёт руку. — Михаил Артемьевич. Я хозяин этого вечера.
Он смотрит на неё внимательно, взгляд его буквально пронзает её глаза. Несколько долгих секунд они не мигают, не двигаются, как будто в этом молчании происходит что-то важное. Затем его взгляд скользит ниже — к губам, и в уголке его рта появляется лёгкая полуулыбка.
— А вы здесь с кем-то? Или… просто украсили вечер своим появлением, как чудное видение? — спрашивает он, голос у него мягкий, с лёгкой игривой интонацией.
— Меня зовут Людмила. Я просто гостья, — отвечает она спокойно. — Можно сказать, пришла без приглашения. Меня даже настоятельно отговаривали сегодня сюда приходить.
Он чуть подаётся вперёд, не отводя взгляда сказал:
— Кто мог посметь вас отговаривать? Да вы же этот вечер озарили. Скажите мне, кто это, я с ним разберусь. Вежливо, но доходчиво.
Она усмехается, чуть склоняя голову:
— Не стоит. Он того не стоит. Я сама справлюсь с этим злодеем, не переживайте.
— Тогда позвольте сопровождать вас сегодня.
Они идут дальше. Она замечает, что он не сводит с неё глаз. Она вдруг поворачивается и спрашивает:
— А разве вы не хозяин вечера? И как вы можете уделять всё своё внимание мне? У вас же тут больше ста человек-гостей, ваших коллег, партнёров.
Он пожимает плечами и отвечает с лёгкой усмешкой:
— Они взрослые, состоявшиеся люди. Найдут, как себя развлечь. Я потратил кучу денег, чтобы им обеспечить этот праздник. Пожалуй, впервые хочу и сам насладиться плодами своего труда.
— Тогда вы точно заслужили это.
Он ведёт её к своему столику, где сидят его ближайшие партнёры — директора и управленцы. Людмила проходит мимо столиков, чувствуя на себе любопытные взгляды. Она проходит мимо дальних столиков, за одним из которых сидит её муж. И вдруг её взгляд пересекается с его глазами. Он сидит за столом, в компании коллег. Когда он её узнаёт, он резко встаёт. В его лице — растерянность и шок.
Мужчина, сопровождающий Людмилу, замечает это:
— Что-то не так?
Муж Людмилы запинается, будто не может собраться с мыслями, стоя перед боссом:
— Нет… Всё в порядке. Просто… я растерялся.
— Понимаю вас, дружище. Я сам, когда увидел эту женщину, забыл обо всём. Теперь не готов никуда её от себя отпускать. Так что прошу прощения — мы пройдём к своему столику. А вы отдыхайте, ребята, продолжайте веселиться, вы хорошо работали и заслужили это.
Коллеги мужа перешёптываются:
— Подожди, это же твоя жена? Ты говорил, она не придёт…
— Ты называл её замухрышкой…
— Да ты, походу, слепой. Если это замухрышка, то кто тогда королевы?
— Я не верю, что тебе досталась такая женщина.
— А чего ты её от всех прятал?
Женщины, сидящие рядом, фыркают:
— Да что в ней особенного? Платье красивое, ну и что? Лицо симпатичное — тоже мне достижение, как будто это оправдывает всё остальное. Будто бы внешность — это единственное, на что он способен делать ставку.
На другом конце зала, Михаил Артемьевич поднимает бокал, и в этот момент её муж, стоящий в углу зала, наблюдает за этой сценой. Его жена сидит за столом с первыми лицами — директорами, управленцами, владельцами компаний. Мужчина, с которым она говорит, — сам Михаил Артемьевич, владелец бизнеса. Он склонился к ней, что-то шепчет на ухо. Она смеётся. Её взгляд — живой, лёгкий, свободный. А затем они встают. Под аккорды медленной мелодии он берёт её за руку. Идут к танцполу.
— Вы не похожи на женщину, которая любит подобные мероприятия, — говорит он ей негромко, глядя в глаза.
— Не люблю. Но иногда полезно напоминать себе, что я — живая. И могу быть разной.
— А какая вы настоящая? — спрашивает он, и в его голосе не флирт, а искренний интерес.
Она чуть наклоняет голову:
— Точно не та, которую вы видели в начале вечера.
Вечер продолжается. Она смеётся, общается, живёт. А её бывший муж стоит в стороне, и кто-то из коллег с усмешкой шепчет:
— Уплыла твоя птичка, Витя. С самим Михаилом Артемьевичем...
— Да ты что! Видел, как он на неё смотрит?
— Да и что, ты сделаешь? Ты ему не ровня.
— Пошли вы все, — бурчит Виктор и, уже основательно выпив, плетётся домой.
Он сидит в полутёмной кухне, курит и ждёт её возвращения. Стрелки показывают почти три ночи, когда в замке проворачивается ключ. Людмила заходит, снимает пальто, и только тогда он встаёт, срываясь на крик:
— Где ты была?! Ты с ним спала?! Ты вообще помнишь, что ты замужем?
Она спокойно смотрит на него:
— Не кричи. Не нужно портить атмосферу этого чудного вечера.
— Это что вообще было, Люда? Ты с ним спала?
— А ты сам себя слышишь? Ты в своём уме?
Она проходит мимо, идёт в спальню. Он следует за ней, но она оборачивается:
— Нет, сегодня я сплю одна. И не смей меня тревожить.
Он замер. Она спокойно закрывает дверь спальни и поворачивает замок. Он стоит несколько секунд, потом, пошатываясь, уходит в гостиную. Падает на диван. Смотрит в потолок. А потом шепчет:
— Что вообще происходит...
Утро следующего дня. Комната залита мягким светом, сквозь полупрозрачные шторы проникают первые солнечные лучи. Телефон мигает, но она не торопится брать его в руки.
Всю ночь она не могла уснуть. В голове крутились вчерашние слова, взгляды, прикосновения, мысли спутались в ком. Утром, собравшись с духом, она спокойно подошла к мужу. Тот сидел за столом с чашкой кофе и даже не взглянул на неё.
— Нам нужно поговорить, — сказала она тихо.
Он оторвался от телефона и с усмешкой посмотрел на неё.
— Что, хочешь оправдаться и попросить прощение, за то, что вела себя, как потаскушка? Прямо у меня на глазах, перед всеми?
Она выдохнула.
— Нет, я хочу поговорить совсем не об этом. Я всё хорошо обдумала. И, если честно, это решение нужно было принять уже давно. Просто я всё тянула, на что-то надеялась.
Он со злостью поставил чашку на стол.
— И что ты придумала? Что на этот раз?
— Сегодня же я подаю на развод. Всё по закону — квартиру разделим пополам. Я пока перееду к подруге. Давай без грязи. Без скандалов, споров и унижений. Просто разведёмся. Ты — своей дорогой дальше иди, а я — своей.
Он вскочил.
— Это всё из-за того вечера?! Ты думаешь, он всерьёз? Да он просто поиграл с тобой! Ты ему не нужна и не сдалась! У него таких как ты тысячи!
Она посмотрела на него спокойно.
— Дело не в нём. И мне не нужно быть кому-то нужной. Главное — быть нужной себе. Уважать себя. Любить себя. И точно знать: я не хочу быть с тобой, с таким мужчиной как ты.
В этот момент раздался звонок в дверь. Она пошла открывать. На пороге стоял курьер с огромной охапкой роз.
— Это вы Людмила? Распишитесь, пожалуйста. И… это ещё не всё. В машине ещё четыре букета. Я помогу донести.
Она растерянно кивнула и улыбнулась.
— Хорошо, сейчас принесу вазы. Или просто воды в ванну наберу — посмеялась она.
На записке открытка с сообщением: «Спасибо за вечер. Хотелось бы увидеть тебя снова. На самом деле я хочу видеть и быть рядом с тобой постоянно! Я могу заехать сегодня вечером и пригласить тебя в мой любимый ресторан?»
Развод оформили всего за три месяца. Всё прошло быстро и на удивление спокойно. Люба догадывалась, что муж просто опасался вставлять палки в колеса, боясь что его босс может его быстро осадить. Свекровь пару раз приходила к Любе домой, где она теперь жила с Верой, подругой. Та кричала, ругалась, обвиняла во всех смертных грехаха, но Люба просто закрывала перед ней дверь и не ввязывалась в скандалы. Это бесило Татьяну Аркадьевну ещё сильнее, но Любу уже не задевало ни капельки.
Отношения с Михаилом Артемьевичем развивались стремительно, легко, как будто всё происходило само собой, как и должно было. Он оказался именно тем мужчиной, которого она ждала. А она — той женщиной, которой так не хватало ему. Это было неожиданно, но так естественно, будто они просто нашли друг друга во времени и пространстве.
Однажды вечером Люба сидит с Верой на кухне, обе с кружками чая.
— Столько всего произошло за последние месяцы, — говорит Люба и улыбается, глядя в окно.
Вера прищуривается, смотрит на неё хитро:
— Походу у тебя любовь с первого взгляда, подруга.
Люба смеётся:
— Я не знаю, как насчёт любви с первого взгляда, но, кажется, я начинаю верить в судьбу. И в то, что родственные души действительно существуют.
— Главное — пригласи меня на свадьбу, сделай подружкой невесты, — шутит Вера.
Люба смеётся. И тут её телефон сигналит о новом сообщении. Она смотрит на телефон и на её лице появляется довольная, влюблённая улыбка.